Интимный индастриал: От обувного магазина до нейронных галлюцинаций

Мы привыкли слышать Настю Светофорову как голос питерских дворов и лоу-файных откровений, но её музыка — это лишь верхушка айсберга, дрейфующего где-то между Обводным каналом и Индией. За каждым хриплым аккордом и шёпотом в пять утра стоит мощная визуальная империя: от зернистых плёночных кадров и тактильных коллажей, собранных «на коленке» из личных артефактов, до безумных нейронных галлюцинаций с капибарами и мясными диджеями. Мы решили препарировать творчество Насти не через микрофон, а через объектив её камеры и промпты ИИ. Приготовьтесь: это будет честный, местами грязный, но чертовски витальный трип по её «дофаминовому свечению» (зачёркнуто) — по её личному мирозданию, где баги превращаются в искусство, а ошибки — в единственный способ остаться собой.

Екатерина: Настя, смотришь на эти твои работы и понимаешь — у тебя явно какой-то личный биф с линейной логикой. Вот этот бесконечный хоровод балерин-невест, закручивающийся в чёрную дыру. Выглядит как идеальная визуализация твоего «Дофамина»: изящно, хрупко, но в центре — пугающая сингулярность, которая сожрёт и не подавится. Это твой способ нарезать хаос на кусочки, чтобы он перестал тебя пугать? И почему твой мир такой глазастый? Кто за кем следит: город за тобой или ты за своими роботами?

Настя: (усмехается) Слушай, ты в своём вопросе сама выдала половину ответов. Да, я одновременно и эксгибиционистка — иначе бы я просто не выплюнула эти песни в мир, и вуайеристка — без этого подглядывания за реальностью не случилось бы альбома.

Хаос — штука самодостаточная, он сам себя дисциплинирует, а я просто с ним заигрываю. Эти сливающиеся балерины-невесты — это же памятник бессмысленности большинства официальных браков и надежд, которые превращаются в конвейерную массовку. А пазл... он всегда собирается правильно, даже если тебе кажется, что картинка — полная дичь. Мой девиз прост: в мироздании существует абсолютно всё, что ты способен вообразить. Чем жирнее и разнообразнее ты фантазируешь, тем праздничнее твоё бытие. А мой мир «глазаст», потому что я чертовски любопытна и сую свой нос в каждую щель этого города. Все эти деконструкции и пограничные состояния меня жутко драйвят. Это не страх, это азарт.

Екатерина: Окей, зацепила тема с индустриальным сюром. Твой коллаж, где известия о великом соседствуют с биноклем и красным пятном. Это же чистый эскапизм! Ты как будто пытаешься придать питерскому серяку какой-то психоделический лоск. Но вот эта страница с надписью «УМРИ» и каскадом одинаковых лиц — это что, твой личный краш-тест искренности? Не слишком ли это чернушно для релиза, который должен давать «зелёный свет»? Это отсылка к той самой стадии, когда ты была фрагментирована?

Настя: Слушай, для меня настоящая «чернуха» — это когда бесталанно. Да, у меня был период, когда я любила порыться в экзистенциальном мусоре, но сейчас я из этого выросла. Коллаж ведь прекрасен своим рандомом: ты никогда не знаешь, какую картинку вытянет рука из кучи журналов и газет. Я сажусь за стол без великой идеи, меня ведёт сам материал. А по поводу того самого «УМРИ»… Да, это чистый стёб. Мелкая бумажная месть одному кавалеру, который меня даже не бросил, а просто тупо кинул. Считай это моим способом закрыть гештальт — отомстила бумажечкой, и отпустило.

Екатерина: И ещё вопрос вдогонку про «социальный клей». На одном из коллажей у тебя фраза «ЗА РУКУ БРАЛ — ЖЕНИСЬ!» поверх какого-то жуткого носатого персонажа. Это ирония над «коммунальным ретро» из твоих песен или твой личный страх оказаться в «невестиной палке»? Как ты вообще умудряешься совмещать в себе эту тягу к свободе и такую жёсткую фиксацию на теме отношений?

Настя: Блин, ну давай честно: я же реально хотела этих официальных отношений. Была готова, подшучивала над этим в текстах, но в глубине души — желала. А теперь, «посидев на палке», я всё пересмотрела. Сейчас я просто спокойно плаваю в этом городе и над ним. Тут ведь тонкая грань, почти метафизическая: можно быть в паре и чувствовать абсолютный полёт, а можно быть одинокой, но при этом максимально несвободной внутри. Я постоянно об этом рефлексирую — и в песнях, и в коллажах. Это мой способ дешифровать собственные чувства.

Екатерина: Окей, раз уж мы заговорили про «дешифровку». Давай про физиологию и бытовуху. У тебя есть коллаж с упаковкой «Постинора» за 38 рублей и зачёркнутыми фигурами. Это же жёсткая деконструкция женственности. В песнях ты поешь про «дрочить и плакать», а тут — такая суровая аптечная реальность. Ты специально выставляешь такие интимные детали напоказ, чтобы разрушить образ «милой инди-девочки»? Это твой способ защиты или попытка шокировать роботов?

Настя: (вздыхает) Слушай, эта упаковка — мой личный артефакт. Я её сохранила, хотя до сих пор жалею о том, что тогда приняла содержимое. В тот момент я просто изменила самой себе. И я не считаю эти детали «грязными». Это жизнь. Многим девчонкам это знакомо до боли, так почему я должна молчать о том, о чём они боятся заикнуться? То, что я показываю на бумаге — это ещё лайт-версия. Знаешь, у меня подруга вообще пила ядерный завар из лаврушки, сидя на работающей стиралке. Вот это — жесть.

Мне важно быть искренней именно сейчас. Я чувствую, что это окно скоро захлопнется, поэтому рублю на полную катушку. Я могу быть милой, но, если чую несправедливость — зубки покажу мгновенно. Это бесит больше всего. В таких коллажах есть и эпатаж, и попытка защититься... в первую очередь от самой себя.

Екатерина: Насчёт «защиты»… На многих работах у тебя возникают фрактальные структуры, какие-то сетки, чертежи (например, на странице с надписью «Надень!»). Это попытка упорядочить мир, который постоянно рассыпается? Или это ироничный взгляд на то, как нас всех пытаются «выкроить» по какому-то общему лекалу?

Настя: (смеётся) Блин, ты реально не узнала в коллаже «Надень!» презерватив? Серьёзно? А ещё говоришь — «упорядочить мир»! Высокопарно загнула, конечно. На самом деле я просто ловлю кайф, когда режу и клею. Но мне приятно, что такие как ты видят в этом «высокое искусство». Пускай так и будет! Поржать я тоже люблю. Хочешь, я тебя сейчас всю обклею вырезками? Будешь моим самым клёвым живым коллажем.

Екатерина: (смеётся) Заманчивое предложение, но давай пока ограничимся бумагой. Раз уж мы заговорили про «живое», давай перейдём к твоим фотографиям.

Настя, в первой части разговора ты бросила мощную фразу: «я одновременно и эксгибиционистка, и вуайеристка». Твой визуальный мир — чертовски «глазастый», ты буквально суёшь нос в каждую щель Петербурга. Твои фотки — это всегда такой интимный индастриал: Обводник, Витебский, обшарпанные парадки.

Скажи, камера для тебя — это способ «присвоить» себе этот серяк, превратив его в личную дофаминовую карту? Или это попытка зафиксировать момент, когда город сам на тебя смотрит своими «глазами»-окнами и трещинами на бетоне? Что ты чувствуешь в момент спуска затвора — азарт охотника или облегчение, что момент пойман и больше не рассыплется?

Настя: Слушай, мой «интимный индастриал» — это только половина картинки. Глянь, сколько у меня леса на фото! Меня вечно швыряет между двумя полюсами, и это чисто генетический прикол. Во мне месиво: с одной стороны — кровь слобожанских казаков, которые кайфовали от диких просторов, с другой — городское мещанство. Я этот замес кожей чувствую, поэтому не пытаюсь выбрать что-то одно.

Город я не присваиваю — зачем? Он и так мой, по умолчанию. Я скорее ловлю его ответные взгляды. Ты правильно подметила: это город на меня смотрит всеми своими артефактами и красивостями, а я просто успеваю подмигнуть в ответ.

В момент спуска затвора на цифре я — футболистка. Знаешь, когда вложилась в мяч хлёстким ударом где-нибудь за пределами штрафной и замерла: «Ну что, залетело?». Сразу лезу проверять дисплей. С плёнкой всё иначе — там я становлюсь бережной, чуткой, почти медитативной. А иногда я просто тупо «щёлкаю» в потоке, чтобы потом, глубокой ночью, разглядывать улов. Мультиэкспозиция — вообще отдельный вид дофамина, когда миры наслаиваются друг на друга и получается тот самый «правильный пазл».

Екатерина: Слушай, раз уж мы заговорили про «вложиться в мяч» — ты за «Зенит» топишь или у тебя свой личный чемпионат по фото-голам в питерских подворотнях? Твой удар по затвору — это всегда «в девятку» на «Газпром Арене» или скорее дерзкий дворовый футбол, где главное — драйв, а не счёт на табло?

И вот вдогонку про саму картинку. В твоём саунде полно vocal grit и ленточной сатурации — такой честной аналоговой хрипотцы, от которой мурашки по коже. В фото ты тоже топишь за эту «непричёсанность»? Нарочитый расфокус, цифровое зерно, заваленный к чертям горизонт — это для тебя способ скипнуть образ «милой инди-девочки» или просто попытка передать трушную вибрацию момента без фильтров и фотошопного булшита? Насколько тебе важно, чтобы кадр выглядел как «случайная улика», а не как вылизанная открытка для запрещённограма?

Настя: Слушай, ну какой Питер без «Зенита»? Один город — одна команда, это же база. До того, как ввели Fan ID, я залетала на Вираж, но там ребята максимально суровые, на ультрасе, а я так — чисто «Кузьминична», приходила два раза повайбить. Сама тоже мяч гоняю, у нас целая банда собиралась в Митрополичьем саду. Сейчас там всё «причесали» и облагородили, так что ищем новые андеграундные споты для игры.

С вокалом — та же история, что и с тактикой на поле: всё зависит от момента. Трек «Кайф» мы писали, когда я конкретно так приболела. И вот этот болезненный, слегка потусторонний хрип в голосе — это был идеальный мэтч для песни. В планах вообще есть идея записать альбом на чистом шёпоте. Посмотрим, насколько интимно это выйдет.

А про расфокус — это не просто «палец в кадре», я этому училась у великой Елены Харитоновой. Она мастер запредельного левела, научила меня видеть магию в размытии. При этом я не строю из себя святую — я обожаю ковыряться в Лайтруме и Фотошопе, у меня в закромах полно и вылизанных открыток. У меня нет цели кому-то что-то доказать или убежать от образа «милой девочки». Главный критерий один — чтобы мне самой было по кайфу. А если этот кайф ещё с кем-то срезонирует — это вообще победный гол на последней минуте. Ответила?

Екатерина: Ответ засчитан, 1:0 в пользу искренности! Слушай, раз уж ты не прочь заглянуть в Фотошоп, давай про границы дозволенного. В твоих коллажах полно «личных артефактов» вроде чеков, упаковок от «Постинора». А что с фотками? Есть ли у тебя в архиве кадры, которые по уровню обнажения души (или чего-то ещё) круче любого коллажа? Что-то такое, что ты хранишь в папке «Не открывать», потому что выставить это в мир — значит распахнуть окно искренности так широко, что сквозняком может сдуть всё остальное? Или ты из тех, кто готов вывалить в сторис даже самый жёсткий бэкстейдж своей жизни, если в этом есть правда?

Настя: С фотками я куда более закрытая и на шифрах, чем с коллажами. В моих архивах полно контента, который никто никогда не видел — и, честно говоря, вряд ли увидит. Но был один лютый эпизод в стиле «ночь, улица, фонарь, ботинки».

Тогда я ещё работала админом в обувном магазе, музыка была где-то на периферии сознания, а я по полной упарывалась по хэппенингам и перформансам. И вот, оставшись одна в ночную смену, я поймала дикий кураж и запилила дерзкую фотосет-акцию: устроила ню-фотосессию прямо среди полок с обувью в магазине. Какое-то время этот арт-терроризм даже висел в сети, но сейчас, слава богу, концы в воду — не найти. Так что мои цифровые закрома хранят достаточно запрещёнки и арт-хаусного бэкстейджа, который лучше оставить в зоне тайны.

Екатерина: Слушай, Питер — это же бесконечный генератор текстур, но у каждого свой маршрут. У тебя есть свои «точки силы», такие визуальные наркотики, куда ты возвращаешься снова и снова, чтобы чекнуть, как там изменилась трещина на стене или как легли тени на Обводном? Или ты больше по фристайлу: забрести в абсолютно рандомное гетто, где из достопримечательностей только ржавая гойда и суровые пацанчики, и найти там «торт»? Что тебя больше штырит: предсказуемая эстетика любимых руин или визуальный шок от нового, пугающего места?

Настя: Знаешь, Катя, насчёт точек силы — это всё в голове. Можно неделю не выходить из собственной квартиры и наштамповать контента на целый фото-зин (что я и сделала, когда словила ковидный локдаун — получился такой манифест затворничества).

Но мой самый дикий эксперимент был на углу Будапештской и Белы Куна. Я просто вросла в асфальт на одной точке и дала себе зарок: не сойду с места, пока не забью 30 гигов памяти в RAW. Я просто крутилась на 360 градусов, как какой-то радар. И знаешь что? Когда флешка захлебнулась, я поняла, что могу стоять там ещё неделю — сюжеты просто не кончались, город генерил их быстрее, чем я нажимала на кнопку. Это был реальный визуальный трип.

Что касается «суровых пацанчиков» и прочей жести — я в этом варюсь. У меня есть целая серия портретов бездомных с Сенной, снятая на плёнку. Я подходила в лоб: «Можно вас щёлкнуть?». Удивительно, как люди преображались в кадре, хотя и жёсткие отказы прилетали — ну, это часть игры.

Я обожаю, когда от места перехватывает дыхание, как будто ты провалилась в кино. В Индии, в том же Варанаси, вообще не надо ничего выдумывать — там реальность сама лезет в объектив, только успевай затвор спускать. А вот в Питере нужно именно пристреляться: подобрать правильный саундтрек в уши, поймать нужную волну. Без правильного тюнинга внутри фотоохота не пойдёт.

Екатерина: Ок, Будапештская как портал в другое измерение — это мощно. Давай про инструмент. Сейчас хипстеры делятся на два лагеря: одни молятся на Leica за миллион, другие рыщут по Авито в поисках «всратых» цифромыльниц из нулевых, которые выдают картинку как из глаз нетрезвого терминатора.

На что ты ловишь свои моменты? Тебе важно, чтобы в руках был увесистый агрегат, который ощущается как оружие, или ты из тех, кто на старый тапок снимет шедевр, просто потому что свет упал по-особенному? Насколько ты техно-гик и важна ли тебе «стерильная» чистота кадра, или ты, наоборот, за то, чтобы техника врала, шумела и добавляла своего паскудного характера картинке?

Настя: Слушай, я бы с радостью выгуливала Leica за миллион, но пока реальность диктует свои правила. Если сидеть и ныть, что у тебя инструментарий не того калибра, то вообще ничего не снимешь. Поэтому я юзаю то, что под рукой.

У меня дома скопилась целая оружейная палата — штук 40 камер. Половина, конечно, уже отстрелялась и ушла на покой, но многое ещё вполне бодро пашет. Мама подарила мне монументальный фоторюкзак, и это мой переносной штаб: там обычно и плёночный олдскул, и цифровая зеркалка, и целая гора стёкол. С этим скарбом я и выхожу на охоту.

Но давай честно: крутой кадр можно выжать хоть из спичечного коробка, если у тебя глаз намётан. Зерно — это не всегда самоцель; иногда оно в тему, а иногда — чистый брак. Всё решает момент. Сейчас вот обзавелась приличным камерофоном, обживаемся с ним. Надеюсь, улова станет в разы больше, потому что таскать за собой рюкзак с железом 24/7 — это тот ещё фитнес, а магия случается именно тогда, когда ты её не ждёшь.

Екатерина: Поняла, фоторюкзак — это святое, а камерофон — наш быстрый дофамин. Давай теперь нырнём в цифровой океан. Раз уж твой девиз — «в мироздании существует абсолютно всё, что ты способен вообразить», как в это уравнение вписались нейронки?

ИИ для тебя — это просто ещё одна бездонная «помойка» с цифровым хламом, из которой прикольно вытягивать рандомный сюр, или реальный способ «сфотографировать» своих внутренних монстров? Помогают ли нейросети визуализировать то, что не тянет обычная оптика — например, тех самых рыб с крыльями или заводы, дрейфующие над Обводным? Это для тебя способ сделать своё бытие ещё жирнее и праздничнее или просто удобный костыль для визуализации песен?

Настя: Я рисовать не умею от слова «совсем», а внутри — целый кипящий котёл образов. Мне всегда было дико интересно: а как в реальности выглядят те галлюцинации, что я себе нафантазировала? Сама я капибар, дрейфующих над Обводником, в жизни не отрисую, а ИИ выдаёт картинку, которая пугающе близка к тому, что транслируется у меня в башке.

У меня куча проектов, которые без визуала просто не взлетят, а армии свободных художников в кармане нет. Тут нейронки — просто спасение. Для меня это легальный способ вытащить на свет своих внутренних монстров и ангелов, зафиксировать их, пока не улетели. И да, это чистый дофаминовый праздник! Я к ИИ только так и отношусь — как к яркому аттракциону, иначе в этом цифровом океане можно реально свихнуться.

Екатерина: Праздник в цифровом гетто — это звучит! Слушай, нейросети — те ещё сказочники: они постоянно лажают с анатомией, рисуют по шесть пальцев, поплывшие лица и вообще выдают лютый кринж.

Как ты относишься к этим багам системы? Для тебя это тот самый «обаятельный Франкенштейн», в дефектах которого и кроется настоящая жизнь, или ты из тех душнил, кто будет до посинения перегенерировать промпт, чтобы всё было «по линеечке»? Не кажется ли тебе, что именно эти ошибки ИИ делают арт по-настоящему трушным и живым, в отличие от стерильного глянца?

Настя: Да-да-да, в точку! Я иногда специально расчехляю старые модели нейронок, чтобы вышло максимально трэшово — новые-то уже слишком «выглаженные» и правильные. Вся наша жизнь — это сплошной дефект, который мы старательно прячем под слоями воспитания и общественного «как надо». А в творчестве хочется сорвать эти пластыри и не ограничивать себя вообще ничем.

Вот взять наш альбом «Дофамин»: я уже после записи нашла там две дичайшие ошибки, но переписывать не буду ни за что. Да, это выдаёт мою лёгкую неграмотность, но это — я. Моя учительница русского, лучшая во Вселенной, всегда говорила: «На "четвёрку" русский в этой стране знают двое: я и профессор Вернадский. На "пятёрку" — никто». Так что баги — наше всё.

Я бы даже вывела формулу: если у тебя есть внутренняя зацикленность на каком-то своём косяке — превращай его в художественный приём. Это реально работает! А если будешь весь такой вылизанный и стерильный, твоя самость просто самоаннигилируется. Станешь очередным серым шумом, который никто не заметит.

Екатерина: Профессор Вернадский бы оценил такой панч! Слушай, давай столкнём лбами два твоих метода. Коллаж — это же чистая тактильность, ручной труд, медитативное «режу-клею», когда ты часами собираешь мир по кусочкам. А ИИ — это мгновенный вброс, цифровой фаст-фуд, где результат прилетает за секунды.

Что тебе даёт больше драйва: когда ты вручную закрываешь гештальты своей «бумажной местью» или когда нейронка за миг выдаёт ответ на вопрос, который ты сама боялась сформулировать? Нет чувства, что ИИ — это своего рода цифровой презерватив, который мешает прямому, болезненному контакту с реальностью, превращая творчество в игру в одни ворота?

Настя: Слушай, у меня с временем отношения максимально странные — я то чувствую каждую секунду кожей, то вообще выпадаю из реальности. И вот от этого тайминга в башке и зависит, за какой инструмент я хватаюсь.

Недавно помогала другу оформлять книгу. Казалось бы — заряди промпты в нейронку и иди кури бамбук, делов-то. Но нет, я всё лето провела с ножницами в руках: резала, клеила, подбирала фактуры. На каждый его текст — отдельный рукотворный коллаж, выстраданный и осязаемый.

Про «цифровой презерватив» — это ты в десятку попала, очень точный панч! С ИИ — кайфово, спору нет. Но всегда остаётся ощущение, что тебе не хватает какого-то одного крошечного миллиметра до настоящего взлёта. С другой стороны — а всегда ли нужно взлетать? После любого полёта неизбежно приходится падать, а если я буду практиковать такие жёсткие приземления каждый божий день, я просто долго не протяну. Так что ИИ — это мой способ сохранять высоту, не разбиваясь в щепки.

Екатерина: Насть, в твоих текстах полно какой-то запредельной, почти физиологичной образности: «минетное лето», «взаимное липкое», «трусики танго». На твоих ИИ-артах мы тоже видим этот мясной сюр — то гигантские грибы из стейков на фоне Питера, то диджея в комнате из сырой говядины.

Скажи, ИИ для тебя — это способ материализовать ту самую «грязную» эстетику из песен, которую страшно (или технически невозможно) снять на обычную камеру? Помогает ли нейронка тебе «дожать» градус абсурда до того состояния, когда картинка начинает буквально пахнуть, как твои тексты?

Настя: Слушай, мои тексты на самом деле куда прозрачнее и проще, чем те цифровые галлюцинации, что я генерю. В песнях — только триггеры, мощные зацепки, а в ИИ-арте — полноценный разворот без тормозов. Мне было бы дико интересно замутить целый клип на нейронках: чтобы он не тупо иллюстрировал строчки в лоб, а вытаскивал на свет всё то, что зашито между строк. Такой себе визуальный дешифратор подсознания.

И поверь, мне вообще ни разу не стрёмно снимать «грязную» эстетику на обычную камеру. Я в любом трэше и натурализме стараюсь найти художественный нерв. Главное тут — тонкая грань, чтобы не свалиться в банальную пошлость. Но если цель — конкретно так эпатировать буржуа, то я и по жёсткой документалке могу пройтись, мало не покажется.

Жизнь — это сплошной абсурд, и я — часть этого праздника непослушания. Но этот хаос длится ровно до того момента, пока ты не начинаешь по чуть-чуть вдуплять, как вообще устроено мироздание. А оно, сука, коварное: оно исполняет абсолютно все твои желания. Весь фокус в том, нужны ли они тебе будут в тот момент, когда наконец-то сбудутся. Вот в чём главный экзистенциальный затык.

Екатерина: Про сбычу мечт — это ты прямо в больное! Слушай, раз уж мироздание так безотказно, давай про твою цифровую интимность. В альбоме много микро-моментов: «солнце, болтающееся в чае», «кровь на шторах», «сердце на скатерти». Это такая очень личная картография.

Когда ты скармливаешь нейронке эти тонкие, почти эфирные метафоры, она выдаёт тебе пластмассовую базу или иногда реально попадает в нерв твоего состояния? Бывали случаи, когда ИИ генерил образ, от которого ты сама ловила инсайт и по-новому слышала свою же песню? Или для тебя это всё же просто визуальная подложка, чтобы слушателю было за что зацепиться глазом, пока его выносит твоим вокалом и этим самым vocal grit?

Настя: Ну, ты даёшь! Я вообще нейронку текстами песен почти не кормлю. Мои треки — они уже выросли, съехали от родителей и живут свою жизнь, иногда имея меня в виду, а иногда и нет. Я скорее сливаю ИИ то, что пока вообще не могу упаковать в слова.

Самый лютый вынос башни случается, когда ты просто балуешься и развлекаешься в промптах. Если я начну до посинения оттачивать образ, я превращусь в такую душнилу, что сама себе стану противна. Но при этом к самому процессу я отношусь максимально серьёзно. У меня есть стойкое ощущение, что всё это меняет мир. Даже если я пишу песню в пять утра в ванной, стараясь никого не будить, я кожей чувствую: реальность в этот момент пересобирается.

Это как тот самый эффект бабочки или как у этого китайского философа — Чжуан-цзы, кажется. Понимающий был чувак: то ли он бабочка, которой снится, что она философ, то ли наоборот. В общем, в этом цифровом хаосе мы все немного Чжуан-цзы. Главное — не переставать махать крыльями.

Екатерина: Настя, на этой философской ноте — от Чжуан-цзы до ванной в пять утра — мы, пожалуй, поставим многоточие. Спасибо за этот визуально-звуковой трип! Теперь точно понятно, что «Дофамин» — это не просто альбом, а целая экосистема, где капибары, Зенит и нейронки живут в одном странном, но чертовски живом ритме. Увидимся в мироздании, которое, как мы выяснили, исполняет все желания!

Настя: Спасибо и тебе. Пошли пить чай с Солнцем!