Поэзия лиминального периода

Перед вами — не стандартный дежурный медиа-блиц, а огромный, бескомпромиссный текстовый монолит, который мы принципиально отказались резать на кликабельные куски и фрагменты. Зачем? Чтобы не нарушить целостность, не порвать живую ткань честной дискуссии. Этот масштабный трип кристаллизовался в течение целого месяца хаотичной, но плотной онлайн-переписки по вектору Питер — Крым. Настя Светофорова сейчас находится на солярной перезагрузке у моря, разбирает терабайты личных архивов и готовит грядущие релизы, пока в Петербурге Макс Чернов препарирует её актуальный творческий след.

Повод для этого затяжного разговора — культурный марш-бросок: четыре релиза, вышедших один за другим, которые намертво сшиты с чистой поэзией. Настя устроила взлом привычных рамок поп-минимализма, выдав мощнейший авангардный аутпут. Мы препарировали этот тектонический хардкор поштучно:

«ЦВЕТАЕВА» — совместная пластинка с проектом Ивана Зарамена «лИИт-ра» и бандой «Нижняя Байса», превратившая хрестоматийную трагедию в мрачный, перегруженный этно-индастриал и кибер-нуар.

«4 истории, приключившиеся одновременно в разных местах» — сольный, интимный дачный spoken-word лонгплей, записанный в Слудицах на коленке, где бытовой сюрреализм и Обводный канал ломают законы физики.

«ГАЕР. в одном человеке» — трагический, но светлый трибьют-альбом совместно с «Фазой Мака», воссоздавший родную, пророческую мелодику покойного поэта Жени Гаера сквозь мажорно-параноидальный инди-гранж.

«ХАБИАС» — мини-альбом на тексты панк-поэтессы 1920-х Нины Хабиас, пересобравший столетний эротический футуризм через оптику современного дейтинга и фетрового пианино интимности.

Но это интервью — не просто дотошный построчный разбор треков. Это глубокое, дерзкое и временами умышленно токсичное столкновение двух систем координат. Настя без купюр поясняет, почему демонстративно игнорирует душные питерские ЛИТО и тусовочную массовку, как её личный опыт многочасовых зависаний в РНБ (Российской национальной библиотеке) формирует визуальную поэзию и почему в дилемме «Поэт или Гражданин» она без колебаний выбирает последнее, отсекая трусливое соглашательство.

Врубайте внутреннюю тишину. Этот лог — зеркало для индустрии и одновременно предельно доверительный разговор на сухую. Погнали!

Макс: Настя, привет! Рад, что связь из Крыма ловит отлично. Слушай, давай начнём без лишней прелюдии, сразу с места в карьер. Твоя аудитория ещё толком не успела отойти от ироничного и циничного релиза «Спасибо, я сама», где был понятный, стильный поп-минимализм, а ты берёшь и делаешь резкий финт ушами — уходишь в бескомпромиссный поэтический авангард.

Как тебя вообще туда занесло? Что это за метаморфоза — ты внутри себя переросла привычные рамки поп-музыки, или это просто проявления какого-то единого творческого медиума, которому стало тесно в куплетных структурах? И вообще, колись: сама ты себя сейчас кем больше ощущаешь — музыкантом, поэтом или, прости господи, поэтессой?

Настя: Макс, хеллоу! Да, крымская связь нынче — штука капризная, так что, если стрим внезапно дропнется — не поминай лихом. Но наш локальный бэкграунд и не такую хтоническую цензуру природы вывозил, так что сейчас аккумулирую солярную энергию и соберусь в кучу. Ты, конечно, сразу навалил вопросов, как продюсер на питчинге, дай выдохнуть! (смеётся)

Если препарировать мою ментальную прошивку, то поэзия — это вообще первичный паттерн, она со мной с детского сада. Слово — это же чистый Логос, Дух, первородная сингулярность. Просто в какой-то момент случился творческий затык: писать стандартные поп-треки стало тошно, наступил кризис жанра. И тут Вселенная предъявила мне должок. Пришлось сесть и плотно отработать поэтическую карму, из чего и выросли эти четыре релиза.

Давай по-чесноку: эти радиоформатные куплетные структуры, а особенно припевный поп-минимализм — лютый же эрзац-продукт, от которого рано или поздно может начать тошнить. Работа с чистым вербальным материалом — это вообще другой энергетический левел, переход на квантовый уровень. Сейчас просто случился идеальный мэтч: совпала моя внутренняя потребность в жёстком поэтическом ресерче, жажда тишины и старые заготовки. Называй это временной сменой культурной парадигмы. Я вообще свою жизнь на файлы не дроблю, она течёт единым шизопотоком. Сегодня я ухожу в радикализм, завтра — в мейнстрим, всему свой тайминг. И кстати, прошлый релиз «Спасибо, я сама» не случился бы без этой прививки литературоцентризма, хотя хрен его знает, как эта деконструкция вообще работает в полевых условиях.

Я не ставлю себе ментальных рамок. Но у языка есть свои лиминальные зоны — вот их границы я сейчас и прощупываю. И знаешь что? Спойлер: этих границ в русском языке тупо нет, там бесконечность. И этот лингвистический космос меня дико драйвит. Если я чувствую, что текст совершает трансцендентный прыжок в безграничность — всё, я в деле.

При этом, камон, глобально я всё-таки музыкант. Чего уж греха таить. Поэзия в её академическом, консервативном изводе — со всеми этими душными разборами рифм в ЛИТО, ремесленничеством и, упаси бог, «профессиональным» статусом — меня вообще не возбуждает. Я не умею и принципиально не хочу заниматься текстовым автоканибализмом — то есть править свои строчки. Тысячи правок, полировка ямбов — это превращает живое, пульсирующее творчество в мёртвую, хоть и аккуратную поделку. Да, важно найти единственный точный маркер, заменить слово, но корпеть над метафорой годами, как душный филолог, — увольте. Меня волнует живой, пусть и корявый, экспериментальный авангард. Это мой субъективный, но единственный железный критерий. Так что я не поэт и уж точно не «поэтесса» (звучит как диагноз из девятнадцатого века). Я просто ставлю творческие эксперименты на стыке интермедиальности: слово, звук, визуальный контент. Но чтобы красиво всё это миксовать и не изобретать велосипед, я, конечно, мегабайтами поглощаю чужие тексты — и современных авторов, и классических тяжеловесов.

Макс: (смеётся) Ой, ладно тебе, «собираюсь в кучку на солнышке». Ты давай там не расплавься окончательно, а то кто нам будет питерский нуар в крымский эфир засылать?

Слушай, твой манифест против «ремесленности» — это прямо лютый тру-панк от мира филологии. То есть, пока академические душнилы полируют свои ямбы до зеркального блеска, ты просто вскрываешь языковую матрицу. Уважаю. Настоящий синкретизм как он есть — когда слово, звук и визуал схлопываются в один экстаз.

Но раз уж ты заговорила про первичность Слова и то, что поэзия с тобой с самого детства, давай отмотаем плёнку назад. Врубай ностальгический вайб. Помнишь свой самый первый поэтический трип? Школа, институт, вот это всё. Что это был за контент — типичные подростковые страдания в рифму «кеды-полукеды, беды-победы» или тебя сразу потянуло на деконструкцию формы и жёсткий авангард? И главное: когда случился тот самый щелчок, после которого ты поняла, что обычный поп-формат — это слишком тесная клетка для твоего внутреннего медиума?

Настя: Слушай, Макс, ты прямо докопался до этого поп-формата. На самом деле, выдать внутри коммерческих рамок что-то реально толковое — это высший пилотаж. Куда проще клепать заунывную, псевдоинтеллектуальную тягомотину, напускать на себя пафос и заявлять в интервью: «О, это глубокая, многозначительная вещь!». А по факту там голый король без причиндалов. Короче, тотальный симулякр.

Прикинь, я до сих пор помню два своих самых первых поэтических трипа. Класс второй или третий, хардкорная начальная школа. Сейчас я тебе озвучу этот кринж, готовь уши! Мой дебютный опус звучал так: «Школа-школа, учи меня скорей, буду петь и танцевать, буду песенки писать, а потом учу я стих, а потом — потеха…». Как видишь, в плане песенок и танцев — пророческий Ванга-стайл.

А вот со вторым стихом я сразу поймала юношеский максимализм, преисполнилась пафоса и выдала ровно две строчки: «Я помню 30-е годы, наш смелый отважный народ». Всё, на этом муза иссякла, генерация контента прекратилась. Но я тогда крепко зависла на мысли: с какого перепугу я в третьем классе вообще «помню» сталинскую эпоху двадцатого века? Родные меня за этот исторический анахронизм знатно обстебали — и правильно сделали. Я тогда обиделась и на какое-то время забила на версификацию.

Но, как выяснилось, настоящее, не надуманное творчество никуда не делось, оно просто мигрировало в подполье. Если сейчас поднять мои школьные тетради и дневники (а я тот ещё архивариус — всё храню), там обнаружится клондайк трушной подростковой рефлексии. Короткие двустишия и четверостишия о том, что реально штормило девочку в том возрасте: подруги, шмотки, первый опыт знакомства с собственным организмом, полярные амплитуды чувств — от токсичной зависти до альтруистического самопожертвования.

И вот тут начался самый сок и деконструкция формы. Эти стихи были написаны не стандартной кириллицей, а самодельными шрифтами, сложной вязью, вплетены в кроссворды, обклеены стикерами и зарисованы на полях. Короче, неосознанная визуальная поэзия и конкретизм в чистом виде! Плюс в архивах лежат листы А4, где я этой же вязью от руки каллиграфически переписывала тексты треков, которые тогда гоняла в плеере. Выходил такой креативно-футбольный замес, потому что про питерский «Зенит» там тоже было много. Моё подсознательное выдавало чистый авангард, который классрук потом методично и яростно перечёркивала красной ручкой. Я уже тогда уделяла архиважное внимание именно визуализации и тому, КАК архитектонически устроен стих.

Потом, вплоть до универа, я ушла в режим пассивного поглощения — исключительно впитывала. И тут мне нереально повезло с проводником. Моя учительница русского и литературы — Рахиль Израилевна Беккер. Это просто титан, лучше неё педагогическая система ничего породить не могла. Уж извини, Макс, но я обязана сделать этот лирический оммаж. Именно она научила меня мыслить самостоятельно и содрала с классики этот скучный хрестоматийный глянец, показав её актуальность.

Прикинь, какая у неё на уроках была кастомная система оценивания. Ты мог получить неограниченное количество оценок. Но тройки и четвёрки в журнал принципиально не ставились — Рахиль Израилевна заносила их в свой секретный блокнот, и они назывались «запасными». Если ты где-то лажал и хватал двойку, ты мог легко перекрыть её своей «запасной». Более того, ты мог своей оценкой закрыть амбразуру за одноклассника — такой вот коллективный краудфандинг оценок. Но случалось и то, что в официальном журнале у тебя могло стоять десять двоек подряд, а за четверть выходила чистая пятёрка. У завуча, понятное дело, случался когнитивный диссонанс и горел стул, но Рахиль Израилевна жёстко парировала: «Настя всю программу прочитала, материал по программе сдала. Какие вопросы?». И нам реально приходилось читать абсолютно всё, филонить не получалось.

А главным триггером для моего личного творчества стал один факап. Я написала сочинение по «Медному всаднику», которое безбожно передрала из интернета и решебников. Рахиль Израилевна оставила меня после уроков и вежливо попросила пояснить за базар — дешифровать все эти надёрганные заумные фразы. Естественно, я поплыла и не смогла связать их с текстом Пушкина. И тогда она убедительно, без криков, попросила меня переписать всё заново. Но поставила условие: написать по-настоящему. Что лично я думаю про этого несчастного Евгения, что меня зацепило, а что взбесило. Сказала: «Настя, это не для галочки и не для оценок. Это нужно только мне и тебе».

Я пришла домой, попробовала... и словила инсайт! Оказалось, что доходить до всего своей собственной башкой — это нереальный кайф, а древняя классика оживает и резонирует с тобой сегодняшней. Пусть те мои мысли были наивными и пубертатными, но это было моё личное, аутентичное прочтение. А потом случился ВУЗ, там тоже свой вайб был за его стенами, а именно в РНБ (Российской национальной библиотеке). Ой, ладно, Макс, что-то я запизделась и ушла в мемуары (смеётся). Но согласись, эти подробности раскрывают мои первые трипы куда глубже, чем стандартные дежурные фразы. Принимаешь такой ответ?

Макс: Настя, это не просто ответ, это готовый сценарий для артхаусного байопика! Рахили Израилевне — отдельный респект, система «запасных оценок» и спасение одноклассников — это же чистый социалистический киберпанк. И теперь понятно, откуда растут корни твоей визуальной поэзии и нежелания полировать тексты.

Раз уж мы заговорили про РНБ и твои постоянные зависания там: дай угадаю, ты там до сих пор ищешь этот «первородный логос»? Что для тебя эти библиотечные сессии в Питере? Это такой рафинированный эскапизм, попытка откопать утраченные культурные коды футуристов или просто идеальный тихий спот, чтобы зашиться от питерской суеты, пока тебя не разорвало на части?

Настя: Слушай, Макс, ты опять в своих вопросах подсовываешь мне ложную дихотомию и заставляешь выбирать. А я этот твой выбор принять не могу, потому что правильный ответ здесь — тотальное синкретическое совмещение. И эскапизм, и тихий спот, и вообще всё сразу. Ладно, давай раскидаем по фактам.

Да, каюсь, вместо унылого, как тогда мне казалось, просиживания штанов на парах в универе я частенько зависала в РНБ – в нашей Публичке. Это была такая хардкорная поэтическая археология. Я буквально раскапывала глубокий культурный слой Серебряного века. Понимаешь, мне всегда было недостаточно читать тех, кого составители хрестоматий запихали в школьные учебники. Меня драйвил герменевтический поиск авторов так называемого «второго-третьего ряда». И я тебя уверяю: там скрывается нереальное количество гениального контента! Многие из них вообще никогда не переиздавались с тех самых пор. Вот за этими сокровищами я и охотилась. Сейчас, конечно, ситуация чуть изменилась, индустрия проснулась, энтузиасты, и часть этих ребят начинают потихоньку репринтить.

Но сам этот локус, сама Публичка — это же особый ментальный тренажёр. Книги-то оттуда домой забрать нельзя. И этот фактор тебя дисциплинирует и фокусирует. Мой КПД в читальном зале возрастает просто по экспоненте: я там и поглощаю инфу, и сразу же генерирую свои тексты.

Прикинь, какой это кайф — держать в руках прижизненные издания с рукописными пометками Петникова, Кручёных, Гнедова, Ильязда или Чурилина! Листать Глеба Марева, биокосмистов, ничевоков, эго-футуристов. Я одно время буквально дневала и ночевала в обнимку с легендарным библиографическим справочником Анатолия Тарасенкова «Русские поэты XX века. 1900–1955», который кстати мне подарила Рахиль Израилевна. Вычитывала названия маргинальных поэтических сборников, микроскопических издательств, и уже на интуитивном уровне шарила, где мог быть издан самый толковый и радикальный авангард. Наш дефолтный интернет на такие запросы на скачивание выдавал уверенный ноль, так что я на всех парах летела в Публичку. Что-то выдавали на руки в оригиналах, а за тем, что не выдавалось из спецхранов, я шла в другое здание — крутить и высматривать микрофильмы. Например, Гуро читала, глядя в такой смешной ящик на Литейном. Тот ещё киберпанк, скажу я тебе. В общем, получался идеальный информационный детокс через фильтрацию и получение только сверхценной для меня информации.

Зачем мне эти малоизвестные авторы? Да потому что они обладают уникальной, аутентичной, пусть и тихой интонацией. В этих лингвистических колебаниях ты вдруг начинаешь понимать: ага, вот этот метафорический ручеёк течёт отсюда, а этот — оттуда. Понятно, что наши признанные литературные могикане меня тоже всегда волновали, я их мониторю, но у этих глыб ты фиг найдёшь те тончайшие нюансы, микро-глитчи и полутона, которые есть у маргиналов. Вот ты читаешь-читаешь гигабайты текстов, кто-то талантливее, кто-то полнейший отстой — ладно. И вдруг — бам! В каком-нибудь Глебе Мареве ты натыкаешься на живой, чистый эксперимент. Это же ключ, бьющий прямо из-под земли: он искрится, ломает форму, удивляет. И ты понимаешь, что этот чувак из прошлого — твой соратник по ментальному оружию, вы на одной волне. Зато, когда ты прочитаешь два-три сборника какого-нибудь канонического советского графомана, который издавался миллионными тиражами по указке сверху, внутри тебя вообще ничего не шелохнётся — полная энтропия, вульгарная литературность. Короче, чтобы ты понимал масштабы моей шизы: у меня в Экселе заведена огромная база данных с кучей фильтров и тегов, где забито более 250 поэтов Серебряного века, с которыми я психологически взаимодействую. И спойлер: кое-какой печатный аутпут по итогам моих библиотечных раскопок уже готовится. Но распространяться об этом пока не буду — всему свой тайминг.

Мой любимый спот РНБ — это, без вариантов, главное здание на площади Островского. Эта атмосфера, величественные интерьеры, интеллигентный персонал... Ты просто совершаешь трансцендентный прыжок в иную вселенную — звучит как штамп из путеводителя, зато максимально искренне. А ещё там можно зацепиться языком с каким-нибудь олдскульным профессором — это же бесценный экспириенс, люди такого ума, что у тебя просто мозг закачается! Я на их фоне — полнейшая салага, просто очень любопытная и въедливая девчонка.

И вот прикинь контраст: ты выходишь из этой библиотеки наглухо переполненная вдохновением, радостью, у тебя внутри интеллектуальный пожар. Шагаешь на Невский проспект, а там — тотальный хаос, суета, неоновые вывески. И всё, что ты накопила внутри, мгновенно миксуется с тем, что бурлит снаружи. Это и есть настоящая жизнь! В такие моменты ловишь стопроцентный, чистый трип осознанности. Бывало, внутри распирает такой дикий восторг, что ты с ним трезвой тупо справиться не можешь — идёшь в ближайший бар, накатываешь шот, и тебя отпускает. Точнее, сначала этот алкогольный допинг всё усиливает до предела, а уже потом отпускает. Хотя, если честно, правильнее было бы проживать такие пиковые состояния до конца на сухую, без алкашки. Ну, бывало по-разному, что уж там греха таить.

У меня, кстати, даже есть парочка оригинальных раритетных книг того периода, которые я урвала на онлайн-аукционах. Но я этот аттракцион щедрости быстро свернула — иначе можно в ноль разориться и остаться без денег на гитарные струны. Да и к тому же это чистой воды библиофильский фетиш.

В общем, Макс, я тебе этот кусок своей жизни как смогла вывалила, а ты там сам своим журналистским умом решай — эскапизм это или просто идеальный тихий спот. Я от реальности никогда не бегаю, ничего из биографии не вычёркиваю, люблю и ненавижу этот мир во всех его полярных проявлениях. Ладно, понесло меня опять куда-то в экзистенциальные дебри (смеётся).

Макс: Да ладно, экзистенциальные дебри — это как раз наш профиль! Табличка в Экселе на 250 непризнанных гениев Серебряного века — это просто лютый олдскульный кибер-панк, Настя, снимаю шляпу. Теперь понятно, откуда в твоих треках берётся вся эта тёмная мрачная атмосфера и лоу-файное тепло. Это же чистый вайб архивной пыли и старых плёнок!

Давай тогда закроем теоретический блок и перейдём к фундаментальной базе. Лови филологический снаряд. Что такое поэзия лично для тебя сегодня, в 2026 году? И в чём, по-твоему, ключевое онтологическое различие между песней и стихом?

И давай сразу закроем извечный холивар: когда ты накладываешь музыку на стихи великих — это синергетический левел-ап, который дарит тексту новую жизнь, или всё-таки композиционные «костыли» для тех строчек, которые не способны удержать внимание слушателя сами по себе, без бита и аккордов?

Настя: Слушай, Макс, жуть как не люблю раздавать дефиниции. Любые определения — это всегда кривые, дефектные и откровенно вредные костыли. Хочешь похоронить живое явление — тупо дай ему ярлык и упакуй в рамки. Но раз уж ты припёр меня к стенке, попытаюсь набросать максимально расплывчатый концепт.

Если мы препарируем поэзию чисто как литературу — тут я умываю руки, пускай на этой поляне резвятся академические душнилы, они всё разложат по полочкам и каталогизируют. Но если мы говорим о Поэзии с заглавной буквы, как о трансцендентном феномене, то Поэзия — это чистое инобытие. Это хардкорный мистицизм, который имеет к реальному положению дел гораздо больше отношения, чем вся наша вульгарная бытовая повседневность. Поэзия — это перформанс Духа, его прямое и бескомпромиссное Действие. Это самовитая, рукотворная мифология в режиме реального времени. Короче, если судить по гамбургскому счёту, в этом и заключается вся глубинная онтология поэтического процесса.

Но фишка в том, что адепты «литературщины» обожают утаскивать запредельных, перешедших за лиминальную ленточку Творцов на свою сторону — в болото мёртвого ремесла. Они начинают вивисекцию: раскладывают автора на значения, смыслы, синтаксис. Классика жанра — ловить таких художников уже после их эвакуации в иные миры. При жизни-то поймать их, выражаясь по Сковороде, этой системе тупо не под силу. Зато потом поковыряться в трупе, олитературить, канонизировать и тем самым забустить собственную значимость — тут они в первых рядах. И что самое смешное: я сейчас говорю даже не про нормальных литкритиков или филологов, а про псевдопоэтическую номенклатурную братию, обвешанную цацками, регалиями и политической конъюнктурой. Слушай, это я сейчас так думаю, а к финалу нашего растянутого онлайн-трипа, возможно, выкачу тебе противоположный апдейт. Господи, во что ты меня втянул, Макс! (смеётся)

Песня и чистый стих — это реально полярные стихии, разные онтологические субстанции. Пересекаются ли они? Время от времени случается мэтч. Я бы даже выделила промежуточный гибридный подвид — «песня на стихи», когда саунд пишется под уже готовый, автономный текст. Да, иногда происходит тотальная синергия, и на выходе мы получаем монолитный, сверхплотный продукт без швов, зазоров и искусственных границ. Но это штучный товар, редкая девиация. Куда чаще и удачнее такой фокус прокатывает, когда автор сам генерирует и вербальный контент, и звуковую дорожку к нему.

При этом написать трушную песню — задача куда более сложная, это левел-ап. Здесь все элементы структуры должны схлопнуться так, чтобы разом вскрылись и задышали разные смысловые пласты, развиваясь по своей внутренней, непостижимой логике. А настоящий стих — если это не конъюнктурная поделка — бьёт ровно из того же метафизического родника. Вообще, когда рождается тру-арт, абсолютно фиолетово, в какую форму он упакован: стих это, холст, музыкальный дроп или просто жест, экзистенциальный поступок. Я видела клининг-леди за работой и бухгалтеров, которые по уровню внутренней поэтики убирали большинство наших дипломированных литераторов.

Прикинь, недавно держала в руках офигенный фолиант под названием «Происхождение вдохновения». Я сначала с этого тайтла знатно поржала: ну-ну, думаю, удачи авторам в кодификации хаоса. Открыла — и натурально ахнула. Книга — огромный кирпич, и вся от корки до корки написана асемическим письмом! Это такой радикальный арт-стиль, когда ты выводишь линии, закорючки и символы, которые мимикрируют под буквы, но прочитать этот визуальный код физически невозможно. И весь этот асемический хаос сопровождался строгими научными графиками, таблицами, классификацией крыльев стрекоз, невиданными инсектами в разрезе — короче, тотальный визуальный винегрет из полярных областей знаний. Такой модернизированный привет Манускрипту Войнича. И я словила инсайт: а ведь это самое точное и гениальное исследование о происхождении вдохновения и тайнах создания песни и стиха, которое я только видела в своей жизни. Вот так-то.

Поэтому то, что я делаю со стихами поэтов в своих релизах — это вообще не «музыка на стихи». Это стопроцентное попадание в чужую частоту, глубинное совмещение, чистая фрактальность. Когда я читаю текст и физически ощущаю, что он мой подкожно, когда внутри мгновенно вибрирует звуковой ландшафт, а кисть в руке уже набрасывает визуальный перевод — вот тогда получается монолитное произведение. Вообще, всё по-настоящему крутое, что выдаёт автор, ему ни разу не принадлежит. Весь этот контент изначально залит в глобальное информационное поле, в его единую ритмическую сетку. На этом фоне все ваши авторские права, копирайты и прочая частная собственность выглядят убого и смехотворно. Но иногда приходится шифроваться и делать вид, что ты играешь по их правилам, чтобы достичь главного терапевтического результата — разбития оконного стекла бытия стихом, треком или светом картины, как завещал Даниил Хармс. Так что музыкальным иллюзионизмом я не занимаюсь, а вот по синергии — да, я главный специалист. А настругать примитивных музыкальных костылей сегодня может любой школьник в бесплатной софтине, но надо быть готовой, что эти костыли тебя в итоге и погребут под грудой шлака. Поэтому я предпочитаю лететь, бежать, а если совсем накрывает и становится худо — ковылять, но упорно переть дальше, ломая форматы!

Макс: Раскидала так раскидала, прямо филологический рэп-баттл! Манускрипт Войнича и Хармс в одном флаконе — это жир. Идея про то, что копирайты — это убого, потому что всё качается из общего космоса, заставит плакать юристов стримингов, но звучит максимально трушно.

Давай заземлимся на питерскую социалочку. Ты в релизах демонстративно игнорируешь душные питерские ЛИТО (Литературные объединения) с их бесконечным душным разбором рифм. Что с ними не так? Это просто сборище графоманов, которые варятся в собственном соку, или там реально осталась одна токсичность?

Участвовала ли ты сама когда-нибудь в поэтических фестивалях или слэмах, и как тебе вообще соревновательный принцип в творчестве — можно ли мериться метафорами, как на спортивном стадионе? И расскажи про любимых современных поэтов, кто сейчас для тебя топ и не выглядит «голым королём»?

Настя: Слушай, Макс, я на самом деле никого демонстративно не игнорю — я же девчонка дико любопытная. Поэтому в своё время устроила себе хардкорный тур и пробежалась по куче питерских ЛИТО, объединений, группировок и арт-клубов. Но спойлер: кучковаться — это в принципе не мой вайб, у меня на коллективный разум аллергия.

Вообще, вся питерская поэтическая тусовка — это такие разрозненные, герметичные междусобойчики. Система там работает по принципу взаимного буста: если ты вписываешься в их клан, тебя автоматом признают чуть ли не гением и мессией, но и ты, будь любезна, подлизывай и признавай величие коллег. Такой круговорот лести в природе. Есть, конечно, ламповые дружественные альянсы, есть те, кто хейтят друг друга, но по большей части они просто включают тотальный игнор. Короче, найти спот, где тебя примут с распростёртыми объятиями и где будет комфортно, — вообще иззи. Мне из этих кластеров тоже кое-кто поначалу казался симпатичным, я даже подумывала заземлиться в парочке тусовок, но, слава Богу, вовремя дропнула эту затею. Это же лютый тайм-киллер, очень затратно по ресурсам. Я предпочитаю коммуницировать с конкретными личностями, трушными поэтами, а не с корпоративными тусовками.

Как выглядели мои похождения? Ну, классика: где-то случайно устроила дебош, где-то выдала порцию эпатажа, а где-то тихонько сидела мышкой на стульчике и мониторила обстановку. Но добровольно сесть на крючок к этим сектам я не решилась. Ты, наверное, заметил, что я не выдаю конкретные имена и явки? Знаешь почему? Тупо из соображений экологичности общения: сама туса мне может казаться полным отстоем, но там есть мои кореша, с которыми я нормально общаюсь, и моя токсичность их просто ранит.

Эта раздробленность локального поэтического поля поначалу вгоняла меня в грусть, но потом стало просто угарно за этим цирком наблюдать. Слушай, это же чистый кринж! В одном аквариуме тебя вычёркивают из списков живых, потому что у тебя «не та» политическая позиция, в другом — потому что ты как-то неправильно относишься к ковиду, в третьем тебе объявляют анафему за то, что ты пишешь верлибры, а в сто десятом душном ЛИТО тебя чмырят за верность силлабо-тонике. Возникает мерзкое ощущение какого-то подкожного копошения и параноидального недоверия. Что с этим делать? Да вообще забить. Всем, кто сидит по своим изолированным аквариумам, там вполне кайфово, пускай варятся в собственном соку. Но я в эту герметичную матрицу вписываться не буду. Мой выбор — тет-а-тет с конкретным человеком. Вот тогда мы и услышим друг друга, и поспорим до хрипоты, и нащупаем общие триггеры.

Но ты только не подумай, что я тут сижу, брюзжу и хаю всё подряд. Эти междусобойчики порой выкатывают действительно крутые перформансы, читки и ивенты. Более того, в Питере есть независимые и люди, и объединения, которые демократичны по-хорошему. Они впускают в себя полностью полярных людей, независимо от уровня их скиллов, направления работы или политических раскладов. Да, на выходе получается полная каша и винегрет, но именно эта анархия наиболее живая, яркая, дышащая и похожая на реальную жизнь. Диапазон контента там, конечно, ошеломляющий: от беспросветной, графоманской хтони до запредельного гениального космоса. И прикинь, мне именно этот трэш и нравится! В таких полевых условиях весь нафталин улетучивается по щелчку пальцев.

Правда, самопровозглашённые местечковые мэтры считают такие проекты ебанутыми. Да, они, наверное, такие и есть, зато они живые, а не герметичные гробы некоторых союзов писателей, обвешанных бутафорскими побрякушками и регалиями. Тут ещё надо хорошенько посмотреть, кто из нас более токсичен — я или эти нафталиновые персонажи. Короче, я субъективна, потому что обожаю правильных, идейных ебанашек. Как говорил Мао Цзэдун: «Пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто школ».

Что касается соревнований, то я ради чистого эксперимента и проверки гипотез вписывалась и в фестивали, и в поэтические слэмы. Естественно, под фейковым именем и чужим никнеймом, чтобы не портить себе официальную биографию (смеётся). И, прикинь, весьма успешно хайпанула! На одном фесте подалась на одну номинацию, а в итоге забрала сразу две — каково, а? А на хардкорном слэме дошла до финального баттла, где осталась всего пара поэтов. Там парень в итоге выиграл, но абсолютно заслуженно, базару нет. Для меня это был чисто спортивный интерес — проверить, сколько во мне дури и сил. Поняла, что сил хоть отбавляй, поставила галочку и закрыла тему.

Вообще, соревновательный принцип в искусстве мне чужд, если это не ради угара и прикола. Творчество — это тебе не Олимпиада. Да и какие тут могут быть объективные критерии оценки? Кто их, блин, назовёт? На слэмах-то схема понятна: привела свою лояльную банду, они захватили судейские карточки, наставили тебе высших баллов — и дело в шляпе. Справедливо это? Ни разу. Но таков формат, таков локальный прикол. А в это время какой-нибудь офигенный, но одинокий чувак отлетает в первом туре. Плюс состав жюри на некоторых конкурсах вызывает тонну вопросов, там сидят те ещё душнилы. Но это всё шелуха. Самый кринж начинается потом, когда поэты начинают бегать с этими грамотами, обвешивают ими профили и вписывают эти простыни регалий под каждым своим постом в соцсетях. Ну не кринжатина ли?

При этом к самим фестивалям как к площадкам я отношусь сугубо положительно. Вариться в собственном соку — это, конечно, уютно, но вредно для оптики. Нужно смотреть и слушать, какой продукт генерируют другие, ловить актуальные тренды. Если чувствуешь, что чужой контент начинает засорять твою внутреннюю частоту — просто разворачиваешься и уходишь. Кстати, именно на этой волне мы с друзьями однажды замутили собственный медиапоэтический фестиваль. Это был мега-крутой экспириенс, но сложный до уссачки. Моё личное творчество в тот период отвалилось полностью, потому что ты превращаешься в админа. Я попробовала свои силы в менеджменте: получилось с косяками, но событие состоялось. Больше я в этот организаторский блудняк не полезу, ну его нафиг.

Ты ещё спросил про моих любимых современных авторов. Слушай, ну это же чистая провокация! Стоит мне назвать пару имён, как они сразу станут маркерами, триггерами и сформируют у аудитории ложное представление о том, что я действительно люблю. Всё же устроено тоньше: у одного поэта я могу обожать всего одно конкретное стихотворение — и мне этого выше крыши, а другого автора я воспринимаю целиком как монолит. А если я ещё и лично знаю человека, шарю, чем он дышит и в какой хтони живёт, у меня оптика вообще переворачивается. Бывало так: до личного знакомства я бы на его строчки даже не взглянула — ну текст и текст. Но как только прочувствовала его внутреннюю цельность, поняла, о чём и зачем он пишет — всё, коннект случился, он мне близок на уровне рецепторов. Так что фамилий я могу вывалить целую простыню, но это мало что скажет обо мне, да и половину крутых авторов я стопудово забуду в процессе. Я люблю полярных: и дерзких, и робких, и крикунов, и шёпотных интровертов. Главное — чтобы у автора была своя неповторимая интонация, воля к эксперименту и живое, пульсирующее начало. Короче, Макс, уместнее спрашивать меня: «Кто твой поэт дня?» — и делать это строго в конце дня. Вот тогда этот тайминг будет идеальным, и я выкачу тебе актуальный список.

Макс: Умыла так умыла, ладно, вопрос про «поэта дня» я приберегу на финал нашего трипа! А за участие в слэмах под инкогнито — отдельный респект, чисто агент под прикрытием в тылу графоманов. Прижизненный статус «правильной ебанашки» официально утверждён! (смеётся)

Давай добьём последний пункт нашего вводного мета-уровня перед тем, как мы начнём безжалостно препарировать твои релизы.

Вопрос-снаряд на стыке социологии и геополитики, учитывая, что ты сейчас вещаешь из Крыма, где воздух буквально пропитан историческими тектоническими сдвигами. Поэт сегодня — это всё ещё «больше, чем поэт» в России? Как в твоей внутренней системе координат уживаются ипостаси Поэта и Гражданина? И самое главное: поэт и война — как вообще блин находить слова и говорить об этом в 2026 году, чтобы это не превращалось в дешёвую пропаганду, плакатную агитку или унылое спекулятивное нытьё? Поэт — он вообще герой нашего времени или маргинал на обочине диджитал-эпохи?

Настя: Ох, Макс… Снаряд прилетел прямо в цель, тема — минное поле. Сейчас опять наговорю лишнего и сумбурного, но ладно, давай попробуем распутать этот узел без лишнего пафоса и клише.

Давай честно: в наше военное время — да и до него — поэт в России ни разу не является «героем нашего времени». Скорее, в глазах обывателей он выглядит как неудачник, фрик и маргинал на обочине диджитал-эпохи. Нет, я, конечно, встречала тру-литераторов, для которых стихи — это чисто вечернее хобби, а по жизни чувак рубит бабло как айтишник или стартапер, и вот там он царь и бог. Но это исключение. Я смотрю на своих подружек, одноклассниц, с которыми мы пересекались в ЛИТО. Они сидят на этих читках, слушают, нос воротят. Если там выступает симпатичный мальчик — они, конечно, триггернутся, проявят интерес. Но спрашивать будут не про семантику этюдности в прозе Пришвина, а про реальный бизнес, тачки, шмотки и доходы. Нет бабок — моментально теряют интерес. Камон, у нас сейчас мерило всего — это кэш. Вот если появится условный молодой, красивый краш-поэт, который своими стихами начнёт собирать стадионы и зарабатывать миллионы, — вот тогда он станет героем поколения. А пока главные инфлюенсеры и герои времени — это бизнесмены и технари.

Являются ли они героями лично для меня? Ну, если человек в полном включении, вдохновенно, дерзко и профессионально качает свой стартап — почему бы и нет. Но если по гамбургскому счету, то истинные герои нашего времени сейчас находятся строго на фронте. Только так и никак иначе. И мы с пацанами тут в тылу сидим не просто так — помогаем гуманитаркой, как можем, закрываем сборы.

Помогают ли на этой войне стихи? Чё-то я сильно сомневаюсь… И тут, кстати, встаёт вопрос не о том, как говорить о повестке, а имеешь ли ты на это моральное право? Если ты блин сам не сидел в окопе под артой — все твои рифмованные вирши превращаются в умозрительные измышления, зачастую фальшивые и ложные. Но мы-то живём здесь и сейчас, в эпицентре исторического сдвига, и отмалчиваться тоже глупо — говорить нужно, если у тебя реально наболело. Но критически важно нащупать ту самую, единственно верную интонацию, чтобы выдать художественное высказывание без капли фальши. Я эту волну постоянно прощупываю. Забегу немного вперёд и вброшу инсайд: в конце лета у меня выйдет очень камерный, интимный релиз «Дневники. Военно-половые». Там есть трек «Девочка на танке» — вот в нём я очень тихо, шёпотом кое-что сказала. И мне за этот дроп ни разу не стыдно, потому что там и интонация, и контент — это то, что я лично знаю и подкожно чувствую. Без диванных домыслов.

Что касается пропаганды — я, кстати, вообще не против неё, у меня нет этого глупого либерального рефлекса. Просто пропаганда обязана быть талантливой, а не топорной. Вот наше с тобой интервью — это ведь тоже локальная пропаганда моего творчества на целевую аудиторию, разве нет? Я, к слову, регулярно чекаю и наши официальные каналы, и вражеские ресурсы. Этот информационный микс очень помогает сохранять трезвость ума, протирать сильно загрязненную оптику и хоть немного понимать, что реально происходит за густым туманом войны. Но базовые прошивки во мне сидят намертво: любовь к Родине, к своей земле — это аксиома. То же самое и с агитками. Вот скажи мне, Макс, много ли сейчас треков по уровню синергии и мощи сравнялись с тем, что создавали авторы в Великую Отечественную? Катастрофически мало, индустрия выдаёт эрзац-продукт. Но радует, что трушные стихи и песни о нынешней войне всё-таки пробиваются сквозь асфальт, пусть они пока и не раскручены в медиа. Агитация, когда она сделана талантливым художником, — это круто. А вот спекуляция на крови ради хайпа и лайков — это лютый кринж и отвращение. Встречала я таких персонажей в тусовке, но, к счастью, единицы.

И вот так, с конца, мы плавно подобрались к первой части твоего снаряда — Поэт и Гражданин. Идеально, когда в одном человеке уживаются обе ипостаси. Но если бы меня жёстко прижали к стенке и заставили выбирать, здесь и сейчас я без колебаний выбрала бы Гражданина. У меня из-за этой повестки оборвались связи со многими людьми, которые приняли враждебную сторону. Общение тупо сошло на нет. Сначала я очень переживала, рефлексировала, а сейчас даже рада: вокруг меня больше нет этой токсичной среды, не нужно натужно улыбаться при встречах и делать вид, что ничего не происходит.

Кстати, возвращаясь к питерским поэтическим тусовкам: знаешь, какой мерзкий паттерн я там заметила? Они сидят в своих герметичных кружках и зачастую даже понятия не имеют, кто каких взглядов придерживается. Они тупо боятся триггерить друг друга и заговаривать о реальности! Потому что — не дай Бог — выяснится, что их мнения полярны, и как тогда дальше коммуницировать, пить кофе и смотреть друг другу в глаза? В итоге они выбирают самую трусливую позицию: делают вид, что ничего не происходит, включают режим «мы за всё хорошее против всего плохого, мы вне политики и пришли сюда только ради чистой поэзии». Ужасная, кастрированная позиция. В стороне отсидеться всё равно не получится, хата с краю — это миф. Рано или чересчур поздно жизнь заставит тебя занять либо ту, либо эту сторону баррикад. Позиция «моя хата с краю» мне омерзительна, она хуже открытой вражеской. А в питерском бомонде такого желеобразного контента — пруд пруди. Вот тебе, Макс, и ещё один ответ на вопрос, герои ли они нашего времени. Ответ очевиден — нет, они трусы.

Поэтому гражданская позиция для автора — это базис. У меня есть близкая подруга — классическая либераха, «нетвойняшка». Но она трушная, правильная: Россию помоями никогда не поливала, а последовательно выступала против любого насилия — и в 2014-м, когда людей заживо сжигал нацистский скот в Одессе, и против геноцида палестинцев, и сейчас она не отмалчивается. С таким человеком можно спорить, можно продолжать адекватное общение. Я прекрасно понимаю, что реальный мир устроен гораздо сложнее, чем чёрно-белый телевизор. Но эта сложность раскрывается только тогда, когда ты не боишься честно ответить себе на базовые, фундаментальные вопросы. Отвечаешь — и туман рассеивается. Мне очень хочется, чтобы поэт в России снова стал «больше, чем поэт», но для этого одних красивых виршей и рифм недостаточно — необходимо иметь смелость стать Гражданином. Как-то так.

Макс: Ух… Сильно, Настя. Прямо до мурашек. За «Девочку на танке» и «Военно-половые дневники» — отдельный зачёт, интрига года, буду ждать этот дроп в конце лета. Твоя гражданская оптика абсолютно прозрачна, и это вызывает огромное уважение. В топку нафталиновых трусов из ЛИТО!

Ну всё, мета-уровень мы закрыли, базу заложили. Давай перевернём страницу и начнём безжалостную вивисекцию твоих музыкальных релизов.

Погнали по хронологии. Дроп 1 — альманах «ЦВЕТАЕВА». Расскажи, как закрутился этот концептуальный трип? Как твоя дружба с Иваном Зараменом и его стильным проектом «лИИт-ра» привела к фиту с пацанами из творческого объединения «Нижняя Байса»? Текст релиза говорит, что это был чистый мэтч и случайность. Как шёл процесс скрещивания полярных звуковых ДНК: мрачного этно-индастриала, дарк-эмбиента Нижней Байсы и твоего сырого, гаражного bedroom-попа?

Настя: Фух, Макс, ну ты даёшь! Столько букв уже намолотили, а мы, оказывается, до реального музыкального контента только-только доползли.

Короче, лови историю. Эта пластинка — кстати, Ваня все альбомы и синглы принципиально называет «пластинками», и я от этого ретро-фетиша дико тащусь — родилась в хаосе и спонтанности. С Иваном Зараменом мы кентуемся уже прилично. Он максимально вовлечённый чувак, экспериментатор, Творец с большой буквы и настоящий бро, который постоянно спасает меня по технической части и саунд-дизайну. Ваня — парень требовательный, любит рубить правду-матку с плеча без лишних прелюдий, что в нашей зажравшейся индустрии безумно ценно. Я к его критике всегда прислушиваюсь, потому что этот фидбэк неизменно бустит качество продукта. Правда, иногда он меня чисто по-дружески журит за мой деструктивный лайфстайл, который я без купюр транслирую в треки — бесконечный алкоголь, овердозы секса и прочий угар. Но делает это без душных нотаций, просто искренне переживает, чтобы я окончательно не улетела по наклонной.

Так вот, про мэтч с Мариной Ивановной. Я плотно подсела на цветаевский контент ещё в школе. Сказать, что меня зацепило — это промолчать. Её стихи натурально перевернули мой пубертатный мир, я ими дышала, жила и грезила. Она до сих пор для меня — один из главных поэтических титанов. Естественно, я годами примерялась к её текстам с акустической гитарой в руках. Было страшно, пипец. Но когда её строчки проросли внутрь меня и стали моей личной анатомией, родились песни. В плане гармонии они были простыми, как три рубля, но я принципиально не хотела накручивать виртуозные «костыли», чтобы не засирать первородный Логос. Мне нужны были не вымученные филологические романсы, а песни-выстрелы, чистый экспрессионизм.

Спустя время я провела ревизию своих архивов и обнаружила пять таких готовых демок. Послушала и закинула их Зарамену в телегу. И прикинь, какой случился космический синхрон! Ваня пишет: «Настя, я прямо сейчас ночами корплю над Цветаевой для своего просветительского аудиоприложения “лИИт-ра”». Кстати, отдельный респект Ване за то, что его просвещение направлено в первую очередь на самого себя, и он этого не стесняется. В общем, он тут же предложил запилить совместную пластинку на стихи Марины Ивановны и вынес вердикт: четыре трека из пяти — абсолютная годнота. Я, понятно дело, от такого мэтча прыгала до потолка и вприпрыжку согласилась. Тем более, Ваня в плане продакшена — идеальный партнёр: он чтит чужие границы и в мою авторскую «кухню» со своими правками вообще не совался. Ударили по рукам, и его банда из «Нижней Байсы» оперативно взяла материал в оборот.

Всё произошло на космических скоростях. Проектом полностью дирижировал Зарамен, так что я даже не успела засунуть свою любопытную мордочку в этот финальный замес. И когда я послушала результат, у меня случился лёгкий когнитивный диссонанс. Иван подошёл к Цветаевой без того сакрального придыхания, которое штормило меня, и за счёт этой отстранённости получился монументальный, широкоформатный саундскейп.

Они взяли мою сырую, интимную ДНК в стиле русского bedroom pop и акустического гранжа и скрестили её со своим хтоническим тёмным индастриал-фолком и dark ambient. Этот психоделический замес оказался пугающе достоверным. Зарамен выжигал из треков всю ту приторную, елейную романтику, которой обычно перепевают Цветаеву душные барды, превращая её трагедию в унылый сопливый романс. Я-то изначально мыслила эти треки чисто под гитарный чёс, а Ваня зарядил туда перегруженный саб-басовый дрон, металлический перкуссионный скрежет, глитчи и аутентичный славянский горловой вокал. На выходе получился ультра-актуальный кибер-нуар. Я уверена, что именно так Цветаева и должна звучать в 2026 году! Плюс Ваня гениально выстроил трек-лист. Это не просто рандомный сборник треков, а единый концептуальный трип, отражающий страшную логику эпохи. Я безумно люблю этот релиз.

Макс: Да, пацаны из «Нижней Байсы» под управлением Зарамена реально создали звуковой монолит — этот перегруженный саб-басовый дрон и перкуссионный скрежет прошивают насквозь. Получился настоящий манифест поколения, Цветаева без цензуры и елейного глянца.

Раз уж мы заговорили про концептуальный трип и Ванино композиционное решение: давай препарировать треки пластинки поштучно. Иван отобрал четыре твоих песни из пяти. Давай разберём первую пару, которая запускает альбом и рушит иллюзию мирной жизни: «Тише, хвала» и «Каждому своё».

«Тише, хвала» — это стартовая точка, хрупкое затишье перед бурей, где интимный сухой шёпот и минималистичный фингерпикинг. А в «Каждому своё» (на цветаевские стихи «Зверю — берлога, страннику — дорога...») начинается динамическое нарастание, и интимный шёпот переходит в глубокую интенсивность. Почему именно эти тексты? Как они рифмуются с твоим внутренним состоянием и концептом Вани, который назвал этот блок «точкой невозврата и предчувствием тотальной неразберихи»?

Настя: Макс, давай сразу расставим точки над «i», чтобы я сто раз не повторяла одну и ту же банальщину. Почему именно эти тексты? Да потому что я их чувствую каждой клеткой своего организма. Они для меня как личная анатомия. Случилось внутреннее слияние, где музыка — ни разу не подпорки или декорация, она органически вытекает из Духа, посыла и внутренней архитектоники цветаевского стиха. Это полноценные, монолитные песни, а не унылая попытка натянуть «стихи на музыку».

Начнём с интро. Если честно, я трек «Тише, хвала» вообще на пластинке особо не видела. Но Ваня Зарамен упёрся рогами и поставил его открывашкой. И прикинь, это оказалось единственное верное композиционное решение.

Этот трек — чистое предчувствие пиздеца, когда мир ещё только балансирует на грани катастрофы. Лирическую героиню триггерит и тошнит от внешнего шума, суеты, чужих ртов и даже от «хвалы» (признания, лайков, регалий), потому что всё это ломает её хрупкий внутренний космос. И тут мы получаем парадокс: это не трусливое желание забиться в каземат, а экзистенциальный поиск убежища от хаоса. Вся эта удушающая атмосфера передаётся через интимный, сухой шёпот. Такой, знаешь, ASMR-эффект прямо в мозг слушателю, записанный на экстремально близком расстоянии к микрофону, со всеми вздохами и ламповым кассетным шипением на бэкграунде.

Строка «Рай — это где не говорят!» — просто гениальный манифест и одновременно вопрос при отсутствии ответа: истинный дзен — это тотальное отсутствие пустой вербальной жвачки. При этом в тексте куча восклицаний и императивов, которые выдают её внутреннее пограничное состояние. И, конечно, моя любимая резкая, неформатная лексика — «юбочник — скот, лавочник — частность». Она с мясом отрывает нас от пошлой обывательской повседневности. Весь этот многослойный замес из антитез создаёт бешеный потенциал для дальнейшего разворачивания альбома.

Через три зараменских трека нас накрывает трек — «Каждому своё», который я про себя цинично называю «Jedem das Seine». Эту фразу часто юзают как дежурную формулу судьбы и фатализма. Но у Цветаевой, а вслед за ней и у нас, этот трек превращается в жёсткий этический разговор о выборе человека на войне. На первый взгляд — полная предопределённость и рок, шага в сторону сделать нельзя. Но дьявол кроется в деталях, и Марина Ивановна вскрывает натяжение между судьбой и личной волей. Давай разложим эту триаду по фактам:

«Зверю — берлога»: природное, шкурное право на безопасность. В условиях боевых действий это чистый мотив соскочить, уклониться, спасти свою задницу и уйти от насилия.

«Страннику — дорога»: вечное движение, добровольный выход из зоны комфорта навстречу неизвестности, риску и, если надо, — прямой путь на фронт.

«Мёртвому — дроги»: финальный аккорд, тупик, который делает любой твой выбор предельно серьёзным. Ошибся с вектором — и цена твоего выбора равна жизни.

Музыкально этот трек устроен как динамический ад: он начинается с деликатного, гипнотического фингерпикинга, но постепенно гитара начинает утяжеляться, ритм разгоняется, и на выходе мы получаем грязный, тяжёлый акустический гранж-билд-ап. Голос из интимного шёпота переходит в глубокую, пугающую трагическую интенсивность, вокал буквально трещит по швам от надрыва, но без тупого скриминга и истерики.

Цветаева не пишет методичек, как правильно родину любить. Её «альтернативный» голос шлёт нахер готовые ура-патриотические формулы или пацифистские агитки. Она ищет свой, неудобный, колючий и честный язык. Её формула — это манифест нонконформизма: не тащиться за толпой, а выгрызть свою личную роль в истории, даже если она покажется кому-то максимально непопулярной.

Макс: Сильно. ASMR-шёпот, переходящий в гранжевый гитарный кач с историческим подтекстом — это прямо комбо-удар. Понятие «Jedem das Seine» в контексте личной воли на войне заиграло совсем другими красками.

Давай двигаться дальше по концептуальному трипу релиза. Переходим к следующему тяжелейшему блоку пластинки, где мир летит под откос и война разворачивается в полную силу.

Разбираем следующую пару песен: «Переселенцы» и «Пожалей». Песня «Переселенцы» на стихотворение Цветаевой — это яростный, быстрый, разухабистый фолк-панк с дикими строчками про расстрельщика и расстрелянного, которые бредут вместе. А второй трек — «Пожалей» — это концентрированная трагедия, личный экзистенциальный ужас смерти, где героиня умоляет заколотить её в гроб вместе с мёртвым ребёнком.

Настя, как ты проживала этот концентрированный ад у микрофона? Расскажи про эти треки. Что это за образ «русской звезды против всех» в «Переселенцах» и откуда в «Пожалей» столько сырого, почти осязаемого гранжевого и земляного безумия?

Настя: Оу, Макс, ну тут ты зашёл на территорию экстремального замеса, так что давай препарировать этот трэш без сопливой воды и искусствоведческого пафоса.

Разгоняем трек «Переселенцы». Сразу поясню за цветаевский «Нью-Йорк». Это ни разу не географическая точка на карте США, а метафорический образ чужбины, звенящей пустоты и непроглядного будущего. Риторический вброс «В какой Нью-Йорк?» — это манифест вынужденной депортации, когда у людей с мясом вырывают дом, обнуляют идентичность и вышвыривают в агрессивную среду, которая их не переваривает. Но давай начистоту: нынешних релокантов, которые в панике дали по тапкам через Верхний Ларс, мне жалеть вообще не сдалось. Да и понимать их трусливый побег, если честно, особого желания нет, хотя как гуманист я, наверное, должна включать эмпатию.

Теперь лови мою расшифровку главного триггера — «Звезда российская: противу всех!!!». Тут «звезда» выступает как сакральный код национальной матрицы, кармический маркер мессианства и особого исторического пути. Но фишка в том, что цветаевское светило не собирает народы в ламповый хоровод, а рифмуется с конфронтацией со всем остальным глобусом. Марина Ивановна зафиксировала лютую драму: изгнанники первой волны эмиграции тащат на своём горбу «вражду вселенскую». И они не строят из себя убогих жертв, у них сквозь горькие слёзы пробивается гордый нонконформизм: у нашей страны кастомная судьба, даже если сейчас это тотальный клинч со всем миром.

Проводить лобовые параллели с 2026 годом — занятие скользкое, но этот образ резонирует с сегодняшней повесткой. Цветаевский концепт считывается мной как метафора одиночества нации, которая сознательно идёт на таран мирового порядка во имя высшей справедливости. Отсюда и эти колючие строки: «ведь и короста мы, ведь и проказа мы». В современном геополитическом дискурсе это стопроцентный мэтч с тем, как коллективный Запад, вся эта коалиция Эпштейна пытается стигматизировать и демонизировать нас, навешивая ярлыки изгоев. Музыкально этот бунт упакован в бешеный фолк-панк.

А следом на пластинке взрывается трек «Пожалей» — и тут, Макс, вообще забудь про эстетику, здесь начинается чистый вокальный хардкор без красивых обёрток. У Цветаевой это не рафинированная поэзия ради красивой рифмы, а первобытный вой, который рвёт связки. И это не дешёвая театральная поза, а осязаемая, физиологическая боль: у неё ведь в приюте от голода умерла маленькая дочь Ирина. Это не абстрактная скорбь из пабликов, это когда ты ладонями чувствуешь могильный холод и сырую землю. Отсюда весь этот жуткий телесный контент: заколотить в гроб, лечь рядом с трупом. Мир сломался, опора рухнула, и героиня просто врубает инстинкт саморазрушения — хочет аннигилироваться, лишь бы быть рядом с потерянным ребёнком.

Цветаева специально подбирает не гладкие, причёсанные слова, а шершавую, корявую лексику. Строчки звучат как предсмертный стон: они рубленые, короткие, рваные. Когда записывала вокал, я реально задыхалась у микрофона. Именно этот эффект мы и перенесли в саунд-дизайн: голос сорван, никакого автотюна, сплошной дисторшн. Смерть у нас не парит в эмпиреях, она материальна: доски, гвозди, гниль, плесень, запах сырости.

Прикинь, каково мне было писать эту вещь? Мы разогнали гитарный ритм до грязного гранж-вайба. Кода трека — это вообще точка невозврата. Когда я орала в микрофон этот финальный надрыв: «За-ко-ла-чи-вай! За-ко-ла-чи-вай!! Заколачивай!!!», у меня реально темнело в глазах. Голос шёл на излом, связки трещали, но это было нужно, чтобы передать абсолютное безумие. У Цветаевой вообще нет понятия «правильного», приличного горя. Она не пытается быть «достойно-сострадательной». Ей важно вывалить эту ментальную расчленёнку целиком. Получился мощнейший, почти животный кач, который слушатель не просто оценивает лайком, а проживает как собственную гибель.

Макс: Итак, пластинка номер два — «4 истории, приключившиеся одновременно в разных местах». Здесь ты устроила себе информационный детокс, свалила из питерской суеты на дачу в Слудицы и в гордом одиночестве затащила проект, где вообще нет привычных песен! Чистая, рафинированная мелодекламация на твои собственные верлибры под мрачный нуарный эмбиент и шорохи.

Поясни за этот радикальный разворот. Твои первые школьные трипы, как мы выяснили, были вполне себе силлабо-тоническими (хоть и вязью). И вдруг — уход в свободный стих, отказ от рифмы и классического метра. Слушай, лови сразу провокационный вброс от душных ревнителей традиций: а не жульничество ли этот твой верлибр? Ведь клепать строчки без рифмы и чёткого размера, на первый взгляд, куда проще, чем потеть над каноническими четверостишиями. Какая внутренняя необходимость заставила тебя деконструировать собственную поэтическую форму и уйти в чистый разговорный spoken word?

Настя: Ой, Макс, ну наконец-то мы добрались до моего сольного гетто! Да, по ранней весне я собрала манатки, погрузила в тачку двух своих хвостатых питомцев и на целый месяц устроила нам ретрит на даче в Слудицах. Чтобы ты понимал контекст: Слудицы весной — это форест-панк и лиминальная зона. Из людей — полтора живых соседа на весь посёлок, оглушительная тишина, глухой лес и медитативные трипы до берега Оредежа. Мне этот информационный детокс был нужен как воздух, чтобы разгрести те рассудочные завалы, которые я сама внутри себя нагородила, и отделить зёрна от плевел. Я бродила по просекам, фоткала реальные медвежьи следы, собирала в кучу разрозненные строчки и грибы-саркосцифы. Изредка чекала мессенджеры, но живую человеческую коммуникацию свела к абсолютному нулю. Короче, топила печку и заново училась дышать.

Весь этот звуковой космос я затащила на коленке — тупо заперлась в одной комнатке и записала альбом на портативную студию Zoom R20. Никаких продюсеров, лейблов и коммерческого глянца. Дроп полностью выкристаллизовался из этой звенящей внутренней тишины. Помнишь, как у Марины Ивановны в открывашке: «Для тишины — четыре стены»? Вот у меня случился стопроцентный физический мэтч с этой строкой. Каждая стена моего дачного убежища стала отдельной аудио-историей. И прикинь, как только я записывала очередной трек, одна внутренняя баррикада исчезала рушилась. Когда записала четвёртый — коробка полностью исчезла, и я поняла, что готова снова камбэкнуться в ваш шумный мегаполис.

Теперь касательно твоего филологического наброса про верлибры. Давай сразу проясним: я всей этой академической классификацией и каталогизацией жанров принципиально не занимаюсь и не разбираюсь в этом. Для меня критерий один: либо арт-объект состоялся, задышал и зацепил, либо перед нами мёртвый шлак. Я, если честно, даже не уверена, что мой контент можно подогнать под определение классического верлибра. Это просто четыре кинематографичные новеллы в формате spoken word, где мрачный саундскейп и бытовые шумы — не просто фоновая подложка, а полноправный соавтор и тектонический элемент структуры.

Эти тексты — чистый, неспрессованный поток сознания, выданный на одном дыхании. Там нет ни одной редакторской правки, никакого удушающего самоконтроля и вымучивания метафор. Я вообще-то тот ещё спец удерживать пафосный образ, но здесь получились удивительно внятные, объёмные, даже сюжетные аудио-фильмы. А вся эта вечная священная война между адептами регулярного стиха и защитниками свободного метра мне уже поперёк горла стоит, душность максимальная. Ну камон! Иногда твоему внутреннему медиуму требуется выдать максимально прямое, честное высказывание. И если этот живой порыв попытаться искусственно заковать в строгую ритмическую сетку силлабо-тоники и насильно навесить на концы строк рифмы — на выходе получится шизофренический эрзац-продукт, кастрирующий саму мысль. При этом я нигде на обложках не декларировала, что это «великая русская поэзия». Это цельный интермедиальный продукт, который нужно слушать без ложного пиетета и надуманных оппозиций. Но у нас же критики обожают раздувать конфликт на ровном месте. Расслабьтесь, господа, драки не будет. Тем более, как мы уже зафиксировали, я вообще не поэт.

И возвращаясь к твоему провокационному вбросу: «не жульничество ли верлибр?» Дык нет, чувак, — если это сделано талантливо и трушно. Вон, открой сейчас ВК или телегу — там каждый второй паблик забит тоннами идеальной силлабо-тоники. И что, кому от этого легче? Кто вообще читает эти мегатонны зарифмованной нарциссической графомании? Полтора землекопа. Рифма давно перестала быть мерилом качества. И канонический метр, и свободный стих — это всего лишь инструментарий, как дефолтный топор. Вопрос только в том, в чьих руках он находится и что ты с ним сделаешь. Одним и тем же топором можно срубить ламповую аутентичную избу в Слудицах, можно кончиком лезвия вырезать ювелирную фигурку нэцке, а можно, блин, по Раскольникову старушку обнулить. Так что деконструировать мне ничего не пришлось — саунд и текст родились органическим, естественным путём. Что выросло — то выросло.

Макс: Раунд! Про топор и нэцке — это просто монументальное сравнение, фиксирую для заголовка. Четыре стены как четыре трека — концепт уровня лучших релизов трип-хопа 90-х.

Раз уж мы согласились, что это четыре сюжетных аудио-фильма, давай включим кинопроектор и разберём первый трек — «Монстры игрушек». Текст релиза прямым текстом отправляет нас в дебри психоанализа. Перед нами разворачивается какой-то бытовой абсурд, перерастающий в щемящее одиночество: кусачие плюшевые щенки, девочка Люша, соседка с папиросой, которая стряхивает пепел за диван, плачет, просит стакан воды и внезапно сотрясается хохотом над заведённой в августе юлой. И всё это под eerie-эмбиент, виниловый треск и минималистичные клавиши фортепиано.

Настя, дешифруй этот психоделический хоррор. Откуда взялась эта Люша и эта плачущая соседка с папиросой? Какие детские травмы или подавленные триггеры ты зашила в этих плюшевых монстров, и почему юла, заведённая в августе, когда «повылазили шампиньоны», вызывает такой жуткий смех?

Настя: Слушай, Макс, если препарировать трек «Монстры игрушек» от первого лица, то возникает чёткое ощущение, что ты — это та самая Люша, только уже взрослая. И ты тут занимаешься не умилительным камбэком в детство, а хардкорным психоанализом — вытаскиваешь из подсознания те хтонические паттерны, которые мозг годами упаковывал в архив. И вот эта крипипаста лезет наружу: плюшевые девайсы, которые ночью не просто валяются на ковре, а зловеще ухмыляются и норовят укусить за пятку. На самом деле это история не про Фредди Крюгера, а про то, как в детстве любая тень от шторы становилась угрозой, а разбросанные игрушки превращались в армию интервентов, затаившуюся до выключения света.

Откуда дропнулась эта Люша? Да из любого обшарпанного подъезда конца девяностых и нулевых. Имя такое нарочито домашнее, старомодное, с налётом советского инди: «Люшенька, вставай». Она — собирательный ребёнок эпохи первоначального накопления капитала, когда предки вечно зависали на работе ради выживания, а в квартире на подстраховке тусовалась соседка. И вот эта тётка, дымя папиросой, поливает герань и цинично стряхивает пепел прямо за диван. Она не абьюзер, это просто наш кондовый быт, который намертво въедается в память: въедливый запах табака, земля из горшков и пространство за диваном, где годами копится вся неприглядная изнанка жизни. Пепел за диваном — вообще гениальный маркер деструкции: вроде бытовая мелочь, а оседает в детской психике как неопровержимое доказательство того, что взрослые нифига не контролируют даже собственный локус. И ты, будучи мелким, мгновенно считываешь: мир вокруг — зона повышенного риска, и никто не придёт на помощь, если под ногами что-то щёлкнет. Плюшевый пёс, натравленный на Люшу — классический триггер детского хоррора, когда объект, обязанный дарить безопасность, превращается в ментального врага. Короче, привет старику Фрейду, но давай без душной теории: просто когда ты маленький, причинно-следственные связи ломаются от одного неверного угла падения света.

А стакан воды в этом контексте — это попытка вернуть себе ощущение нормы и заземлиться, пока вся реальность уверенно съезжает по фазе. И когда Люша просит этот стакан, а вместо материнского тепла получает соседку, которая снисходительно чешет её за ухом, как декоративного йорка, — тут ловишь реальный мороз по коже. Это же обесценивание боли: «Ну-ну, не реви, ты как собачка». Взрослые тупо не видят в тебе человека.

Теперь про юлу, заведённую в августе, когда «повылазили шампиньоны». Конец лета — это всегда предчувствие финала, каникулы на исходе, а грибы на газонах выглядят как инопланетные споры, пробивающие асфальт из хтонических недр. Инерция крутящейся юлы — метафора безжалостного тайминга, который не поставить на паузу. И это «смехотворное чудо» над ней — не весёлый угар, а чистая истерика, смех сквозь слёзы, когда ситуация настолько абсурдна, что остаётся только хохотать.

Асфальт с алмазной корочкой и мечущийся ашановский пакет — это уже наш актуальный урбанистический таймлайн. Хрупкий лёд на дороге выглядит залипательно, но сулит падение, а пакет из супермаркета стал вечным символом нашего мусорного постмодерна. Он завис в метре от земли как призрак прошлого, напоминая, что ни один грех не исчезает бесследно.

И весь этот психоделический перформанс вытягивает саунд-продакшен. Минималистичное пианино работает как шёпот трибунала прямо в ушную раковину — от него невозможно скрыться. А виниловый хруст сигнализирует, что эта архивная аудиозапись сделана вечность назад, но она до сих пор крутится в твоей голове, как та самая августовская юла. Монстры из памяти всегда страшнее киношных скримеров, потому что ты знаешь их имена и адреса. Короче, это мощный антиностальгический трек про то, сколько тихого, незаметного ужаса таится в нашем детстве, чтобы потом прорасти во взрослые панические атаки. И если слушатель после дропа начнёт с подозрением коситься на своего старого плюшевого медведя — поздравляю, код Люши активирован.

Макс: Уф, Настя, ну это просто готовый синопсис для психологического триллера в духе Ари Астера. Пакет из Ашана как призрак постмодерна — это пять, забираю в цитатник. Антиностальгия дезинфицирует мозг получше любого спирта. Давай препарировать «Красное яблоко».

Твой верлибр — это же просто эталонный, рафинированный питерский магический реализм и бытовой сюр. Тайминг — 17:32, ты выходишь на улицу, ловишь бабку в синих шароварах и пуховике с журавлями, которая просит дотащить её на плечах до легендарного питерского «Семишагова». Вы без лишнего базара шуршите так минут 15, ты разгружаешь её на ступеньках Сбера, и в качестве кэшбэка получаешь из пыльного кармана то самое красное яблоко. Это просто шедевр бытового абсурда!

Расскажи, откуда дропнулся этот дикий сюжет? Это реальный питерский трип, переплавленный в мелодекламацию, или чистая метафора нашего экзистенциального бремени, которое мы безропотно тащим на горбу ради копеечного финала? И как монотонный, глубокий бас в саунд продакшене помогает слушателю пережить эти 15 минут безмолвного бабкиного шествия у тебя на плечах?

Настя: Короче, Макс, этот текст — как будто случайный скриншот из чьей-то питерской жизни, но с выкрученной на максимум ручкой абсурда. Вроде бы ничего сверхъестественного: ну вышла девчонка из дома в 17:32, ну встретила бабку, ну посадила на загривок и понесла её в магаз — а по ощущениям получается чистый сюр-артхаус.

Образ бабки в синих шароварах и пуховике с журавлями — это стопроцентное попадание в питерский вайб. Тут тебе и локальный колорит, и лёгкая шиза. Наш город постоянно подкидывает такие встречи, чтобы ты, не дай Бог, не заскучал. И ты, будучи молодой, без лишних вопросов соглашаешься вписать эту бабку в свой таймлайн и тащить её на себе. Это не про пафосный героизм или альтруизм, это про какое-то автоматическое «ну ладно, жиза, помогу». Будто в Питере ты по умолчанию подписываешь негласный контракт — брать на себя чужую тяжесть, даже если она выглядит максимально нелепо.

И вот эти 15–17 минут тотального безмолвия — самый сильный, медитативный кусок трека. Не надо диалогов, не надо лишних объяснений: тишина тут орёт громче любого монолога. Ты просто прёшь, а бабка безмолвно сидит у тебя на плечах. В этой неловкой паузе помещается вообще всё: физическая усталость, смирение и какая-то странная межпоколенческая солидарность. Это и есть то самое экзистенциальное бремя, только очищенное от душного пафоса. Не титанический подвиг Атланта, а будничный груз, который ты несёшь, потому что «так надо» или «а кто ещё, если не я».

А финал с яблоком — вообще отдельный левел-ап. Старушка выдаёт тебе в качестве кэшбэка не кэш, не дежурное «спасибо», а пыльное красное яблоко из кармана. Весь этот абсурдный квест внезапно окупается одной маленькой, немного потёртой, но осязаемой и настоящей вещью. Копеечный финал? Абсолютно. Но в нём столько тепла и питерской странности, что он бьёт прямо в сердце. Такая вот кастомная награда за терпение.

Теперь про саунд-дизайн. Представь: монотонный, глубокий бас, который буквально вибрирует у слушателя где-то под рёбрами, чётко задаёт ритм шага и подчёркивает тяжесть, но при этом не давит до отчаяния. Бас здесь имитирует фоновый инфразвуковой гул города. Он не даёт тебе сорваться и транслирует в мозг: «Да, тяжело, но ты идёшь. Ещё чуть-чуть». Слушатель вместе со мной проживает эту усталость, это молчание, эту нелепую миссию — и в конце трека вместе со мной получает это яблоко.

В общем, история не про спасение мира, а про то, как мы тянем на себе чужие странности и вдруг обнаруживаем, что в этом процессе есть свой глубинный смысл. И даже своя романтика — если, конечно, смотреть на мир под правильным, слегка сдвинутым углом.

Макс: Давай крутить проектор дальше. Трек номер три из этого сольного дачного лонгплея — «Сливовая метель». Тут у нас чистый, концентрированный сюрреализм и телесный хоррор в духе раннего Магритта или фильмов Дэвида Кроненберга.

Прикинь, какая дикая архитектоника: в «сливовую метель» с лица буквально отваливается кусок кожи вместе с вербальным кодом — фразой, оставляет дыру и падает на козырёк питерской парадной. А дальше начинается полнейшая деконструкция идентичности: лицо с дырой валяется на столе, бабушкин сквозняк листает словарь по ядерным взрывам, внутрь черепа забивает месячную пыльцу сестры и парашютики одуванчиков, пахнет шарлоткой, а в финале — поцелуй племянницы из Архангельска, голливудская регенерация кожи и безумный семейный трип с мыльными пузырями и левитацией под незаходящим солнцем. Это же просто взрыв мозга!

Настя, дешифруй этот психоделический замес. Что это за метафора — лицо, теряющее фразу и остающееся лежать на столе? Как в одной комнате уживаются словарь по ядерным взрывам, сладкий запах шарлотки и левитирующие родственники? Какую личную или поколенческую травму ты зашила в этот сюрреалистический коллаж, и почему грязный лоу-файный гитарный перебор стал идеальным саундтреком для этой семейной крипипасты?

Настя: Макс, в этом треке я выступаю ни разу не как дефолтный рассказчик, а скорее как сторонний свидетель того, как привычная нам реальность цинично расстёгивается по швам. И этот шизопоток ты не можешь ни остановить, ни переварить собственным рассудком. Лови чистую симультанность: ты стоишь посреди комнаты, где в один замес схлопываются запах шарлотки, архивной пыли и тотального апокалипсиса из словаря по ядерным взрывам. И весь этот ольфакторный хаос не конфликтует, а уживается в едином пространстве, потому что у глубокой травмы всегда именно такой сложный букет: он одновременно приторно-сладкий, горький и пыльный.

Концепт «лицо с дырой» — это хардкорный сюрреализм и деконструкция идентичности через телесность. Прикинь картинку: ты генерируешь мысль, уже физически ощущаешь её на кончике языка, а вербальный код берёт, отслаивается от кожи, отращивает бумажные крылья и улетает бомжевать на козырёк питерской парадной. На выходе тебя просто умножают на ноль и выключают из системы коммуникации. Ты вроде существуешь как физический объект, твоя плоть беззащитно валяется на письменном столе, но высказаться тебе тупо нечем. Это стопроцентная метафора выгорания или стыда, когда тебя штормит, но ты физически не способна облечь этот кошмар в слова.

И в этот телесный дефект начинает набиваться всякий бытовой шлак вроде «месячной пыльцы сестры» и парашютиков одуванчиков. Когда внутри образуется вакуум, в него залетает любой пролетающий мимо мусор: обрывки старых диалогов, чужие обиды и случайные триггеры. Острые края раны работают как ловушка. Жизнь просто без разбора сыплет в нас свою токсичную пыльцу, а мы её безропотно носим.

Весь этот коллаж из левитирующих родственников и ядерных справочников — это же точная копия нашего подсознания. Как старый семейный альбом, где на одной странице бабушка печёт пироги, на второй — советская газета строчит про испытания водородной бомбы на Новой Земле, а на третьей — ты стоишь мелкая и не отстреливаешь, почему у взрослых такие напряжённые лица. Глобальная история и бытовой микромир у нас всегда живут бок о бок. Ты сначала уплетаешь шарлотку, а на бэкграунде дед бубнит про геополитический клинч — и в твоей детской башке эти два куска матрицы должны как-то склеиться. В этом и кроется поколенческая травма: мы годами существуем в лиминальной зоне между животным страхом и повседневным бытом, маскируя дыры в лицах предков.

Финал с племянницей из Архангельска, которая целует дыру и та мгновенно регенерирует «как в голливудских фильмах» — это жирнейшая ирония над поп-культурными штампами. В кино-то любой кризис чинится за тридцать секунд экранного времени, типа пришёл спаситель, поцеловал в носик — и хэппи-энд. В реальности эта схема не работает. Но этот издевательский жест дарит призрачный катарсис. Левитация и мыльные пузыри до самого вечера незаходящего солнца — чистая эскапистская магия, попытка зафиксировать момент, пока пузыри не лопнули, а за окном всё ещё бушует сливовая метель.

А грязный лоу-файный гитарный перебор стал идеальным саундтреком для этой крипипасты ровно потому, что он не пытается заигрывать со слушателем и притворяться красивым. Саунд звучит сыро и шероховато, будто его тайно записали на зажёванную кассету в комнате с гуляющими сквозняками. Этот треск, недовзятые ноты и царапины на записи подчёркивают неидеальность самого текста. Это семейный хоррор, где монстры прячутся не под кроватью, а в запахе выпечки и старых книгах. Но пока мыльные пузыри летят — можно притвориться, что раны затянулись.

Макс: «Напиханная в карманы земля...». Этот текст — просто запредельная, щемящая питерская психогеография твоего любимого Обводного канала. Смотри, какая кинолента: земля с футбольного поля у Митрополичьего сада, хлястик от халата соседки сверху, румяные щёки заката, визг ворон... А концовка трека — это вообще чистый метафизический катарсис: вы с пьяным другом, который признаётся в любви, сворачиваете за огрызок жёлтого здания на Обводном и... буквально проходите сквозь друг друга. Полная аннигиляция плоти и симультанность.

Саунд-дизайн тут уходит в ASMR-шумы и давящую тишину. Расскажи, как этот питерский Обводный ломает физику в финале альбома? Что это за образ — пройти сквозь друг друга? И почему именно этот трек стал идеальной точкой, после которой, как ты говорила, твои ментальные дачные стены окончательно рухнули?

Настя: Слушай, Макс, этот трек — как финальный аккорд, после которого в комнате повисает такая звенящая тишина, что ты физически начинаешь слышать, как дышит этот хтонический город. И вот эта ключевая строчка «проходим сквозь друг друга» — она же ни разу не про голливудские спецэффекты или дешёвую фантастику. Это про самую неприкрытую бытовую правду нашей жизни. Представь: ты стоишь вплотную к человеку, он тебе в лицо на эмоциях орёт: «Как же я люблю тебя!», а между вами в этот момент — глухая, ледяная пустота, которую не заполнить никаким надрывом и криком. Это симулякр близости: внешне вы вместе, а реального глубинного контакта — абсолютный ноль. Как два призрака, которые на автомате пытаются обняться, но прошивают плоть друг друга и растворяются в воздухе.

Локус Обводного канала тут вообще работает как портал в экзистенциальную тоску и лиминальность. Это не просто строчка в навигаторе, а место, где Питер демонстративно выворачивает свою изнанку: обшарпанные индустриальные здания-огрызки, кричащие вороны, колёса, которые «разгибаются в дорогу» — будто они сами по себе принимают решение, куда им катиться в этом хаосе. И вы с пьяным кентом сворачиваете за угол этого жёлтого здания — и всё, вы в зоне, где привычная ньютоновская физика ломается, потому что чувства не подчиняются законам гравитации. Любовь на Обводном не притягивает объекты, а, наоборот, разводит их по разным орбитам.

При этом детали вроде напиханной в карманы земли с футбольного поля у Митрополичьего сада или настиранного хлястика от халата соседки сверху — это наш фирменный питерский гиперреализм. Контент не про глянец, а про то, что буквально остаётся у тебя под ногтями. Земля, ткань, румянец заката — всё это максимально тактильное, осязаемое. И на контрасте с этой физической плотностью мира разрыв между людьми ощущается ещё острее и болезненнее. Ты можешь потрогать землю, почувствовать фактуру ткани, увидеть закат, а вот достучаться до человека — хрен там.

И в этой точке мои «ментальные дачные стены» (те самые цветаевские четыре стены) действительно рушатся. Но без пафосного грохота и взрывов, а с тихим щелчком. Происходит полное растворение. Если на старте релиза лирический герой судорожно пытался забаррикадироваться, выстроить жёсткие границы от внешнего мира, то в финале он ловит инсайт: стены больше не спасают, потому что триггер сидит не снаружи, а внутри — в том, как люди проходят мимо друг друга. И когда ты это осознаёшь, внешние стены превращаются в картонную декорацию. Они больше не нужны, прятаться бессмысленно: главный враг — это не агрессивный мир, а твоя собственная невозможность быть услышанной.

Саунд-продакшен здесь как раз и вытягивает эту атмосферу: город шепчет тебе в уши через ASMR-шумы, а бас плавно аннигилируется, уходит в ноль, оставляя слушателя наедине с шорохом шагов по асфальту и далёким карканьем ворон. Это не голливудская драма на сто децибел, а тихий катарсис, после которого хочется просто постоять на ветру и молча подышать.

Макс: Слушай, Настя, финал сквозь друг друга на Обводном — это просто эстетический нокаут. Заземлила так заземлила. Получается идеальный концептуальный круг: от замкнутых дачных стен к их полному растворению в городском шуме.

Но прежде, чем мы ворвёмся в мажорно-параноидальный пост-панк Гаера, давай закроем один важнейший визуальный гештальт этого релиза. Обложка «4 историй…» — это же отдельный арт-объект. Там у тебя симультанность во всей красе: фасад дома и светящиеся окна, где в каждом окне как бы параллельно разворачивается своя драма.

Расскажи, как эта обложка рифмуется с понятием визуальной поэзии, про которую ты говорила, что увлекалась ей ещё со школы, разрисовывая тетради вязями? И вообще, раз уж у тебя накопилась такая мощная база экселевских таблиц на 250 авторов и собственные верлибры, планируешь ли ты выходить в аналоговый тираж — издавать свои книги, где текст и визуал будут работать как единый медиум, без музыкальных костылей?

Настя: Слушай, Макс, я, конечно, в дефиницию визуальной поэзии вкладываю немного другие смыслы, но вызов принят. При желании тут реально можно углядеть некий подмалёвок конкретизма.

Вообще, вся эта история вышла на новый левел после моего знакомства с Андреем Локиевым. Это наш питерский поэт, писатель, практикующий психолог и топ-спец в области психолингвистики. Именно после коннекта с ним я всерьёз пересмотрела степень своей вовлечённости в графику. Если раньше мои тетрадные вязи были разовыми акциями ради угара, то теперь я плотно сижу на визуальной поэзии. Творю сугубо сериями работ, иногда выставляюсь на арт-площадках, которые организует Андрей. В планах уже маячит персональная выставка и полноценный печатный арт-бук. Опыт кураторства у меня после нашего феста имеется, так что базу знаю, но пахать над контентом предстоит ещё много.

Обложки к релизам я в дефолтном режиме пилю сама, изредка подтягиваю на помощь одного хорошего друга. Рассматривать обложку «4 историй…» как чистую визуальную поэзию — это, конечно, лютое натягивание совы на глобус, но давай попробуем включить режим СПГС (Синдром Поиска Глубинного Смысла). Картинка и текст на месте, погнали. Тут сам визуал шепчет историю, а профит складывается из контрастов и недоговорок. Тайтл релиза сразу врубает полифонию: зритель не залипает на одну мизансцену, а ловит калейдоскоп из четырёх параллельных потоков чужой жизни. И они не конфликтуют, а схлопываются в единый оголённый городской нерв.

Внизу, под этой матрицей светящихся окон, зависла одинокая фигура в плаще — чисто свидетель или хакер памяти, который склеивает эти чужие сюжеты воедино. Он физически снаружи, не внутри кадра, и от этой отстранённости экспириенс становится ещё пронзительнее: ты ловишь расфокус, умудряясь быть одновременно и участником, и вуайеристом. Уличный фонарь рядом с ним работает как экзистенциальный маяк: он не столько даёт свет, сколько очерчивает лиминальную границу между теплом чужого быта («там, где живут») и твоим личным холодом («здесь, где ты стоишь»). Фактура стены — шершавая, облупившаяся, с грязными подтёками — это идеальная рифма к самим верлибрам. Никакого фотошопа и глянца, только честный износ и следы питерского времени. Даже шрифт названия, будто стекающий вниз по кирпичу, поддерживает этот энтропийный эффект: слова не держатся в структуре, они текут. В этом и есть суть визуального арта — показывать паузы, пустоты и звенящую тишину между буквами. Каждый считает свой триггер: кто-то словит ностальгию по детству, кто-то — одиночество в мегаполисе, кто-то попытается собрать разбитый мир из осколков. Короче, притянуть за уши концепт можно, но это так, чисто по приколу.

А если без приколов, то аналоговый дроп моих книг и альбомов действительно готовится полным ходом. Кое-какой материал уже свёрстан на чистовую, остальное — в процессе доработки. Будут и сольные книжки, и мощные коллаборации. Все карты раскрывать и нагонять дешёвую интригу в эфире не хочу: вываливать недоработанный сырой продукт в медиа — это моветон. Спойлерну лишь одно: ждите под одной обложкой актуальную поэзию, коллажи и тот самый конкретизм. Я своё творчество на изолированные файлы и загоны не делю, так что музыкальные релизы в цифре и бумажные аналоговые книги — это просто разные проявления одного неделимого шизопотока.

Макс: Локиев, психолингвистика, Кроненберг — вот теперь пазл окончательно сложился, визуал утверждён! Бумажный дроп ждём всей редакцией, спойлер засчитан.

Переключаем тумблер на полную громкость и врубаем грязный дисторшн. Дроп 3 — фит-альбом с Фаза Мака «ГАЕР. в одном человеке»

Этот релиз, Настя, — вещь важная и одновременно очень трагическая. Мощный лонгплей-трибьют, посвящённый твоему покойному знакомому Жене Гаеру. Парни из питерской андерграунд-банды «Фаза Мака» подтянули тебя в этот проект, и музыкально здесь правит бал мажорно-параноидальный акустический пост-панк.

Расскажи, как вообще случилось твоё короткое, но, судя по всему, яркое знакомство с самим Женей Гаером? Каким он остался в твоей памяти? И как пацаны из «Фаза Мака» вышли на тебя с предложением залететь на этот трибьют? Сложно ли было твоему электронно-акустическому медиуму перестраиваться на рельсы параноидального гитарного пост-панка?

Настя: Ну ты красавец, Макс! Сразу навесил на релиз свой журналистский ярлык — «мажорно-параноидальный акустический пост-панк». Хотя ладно, фигня, спорить не буду — доля правды в этом есть, элементы этого вайба на пластинке реально присутствуют. Но лично мне ближе определение, что мы выдали некий концептуальный арт-рок.

Вообще, про Женю Гаера, конечно, правильнее тереть с его коренными бро из «Фаза Мака», но и мне посчастливилось поймать с ним мэтч. Видела я его всего пару раз, когда он заваливался на репетиции к пацанам. Помню, как он зашёл: огромный, шумный, он моментально заполнил собой вообще всё свободное пространство. Поздоровался, и мы как-то с полпинка начали разговаривать, будто до этого сто лет были кентами. У него внутри бурлило громадьё планов, идей, креатива. Мы уже в первую встречу умудрились перетереть за совместный музыкальный проект. Я этот диалог потом не раз вспоминала, когда писала треки на его тексты. И да, каюсь: в этом дропе часть треков — это именно классическая музыка на стихи.

Помню, Женя настойчиво зазывал меня в свои перформансы вроде «Альтернативы нефти» и на поэтические акции. Но я тогда была скромной, зажатой девой — тупо застеснялась и не пошла, о чём сейчас немного жалею. В моей памяти Гаер остался такой неуправляемой природной Стихией, с которой он сам не всегда мог совладать. Безумно талантливый, хаотичный, деятельный, но при этом максимально душевный и добрый бро. Человек-праздник на ровном месте. Как-то мы спускались в метро на площади Александра Невского, так Женя устроил разудалый поэтический перформанс прямо на движущемся эскалаторе. Народу на встречном курсе так зашло, что публика отчаянно аплодировала на всю станцию. Вот тебе идеальный стоп-кадр его личности.

Когда он улетел за журавлиной стаей, пацаны из «Фаза Мака» и всё его окружение на пару лет впали в глухую прострацию. Время, видимо, немного устаканило эту боль. Как-то прихожу к ребятам на репу, а они лабают незнакомую мне вещь. Ну, думаю — круть, качает. Спросила, разговорились. Оказалось, они бережно собирают все Женины песни в кучу, чтобы переиздать наследие. И тут в моей башке всплыл тот самый наш старый разговор с Женей про фит. Короче, я пришла домой, заперлась в комнате, до дыр проштудировала весь его паблик со стихами и за три месяца на одном дыхании выкатила несколько готовых демок. Было ссыкотно, пипец, но я показала эти наработки «Фазе Мака». Пацаны категорически одобрили, и с этой секунды закрутилась реальная работа над альбомом.

Так что никакого официального приглашения на трибьют не было, всё проистекало гармонично, из одного процесса в другой. Мы, кстати, сначала примеривали на треки мужской вокал, но получалось какое-то унылое говно — типа блёклой перепевки Гаера. В его стихах мы всё равно слышали только Женю, и любой другой мужик у микрофона звучал как дешёвый эрзац-продукт. Попробовали записать меня — и это был стопроцентный выстрел в яблочко! Мой вокал вообще не залезал на Женину харизматичную территорию. Плюс получился стильный концепт: я в образе такой девы-мечты, новое прочтение, игра на стыке мужского и женского начал, андрогинность в искусстве.

Поскольку архитектоника пластинки сугубо гитарная, мне особо ломать себя и перестраиваться не пришлось. Тем более, процессом рулила сама «Фаза Мака», а не я. Я честно отыграла свои партии, записала голос — остальной постпродакшен затащили парни. Мне дико зашло, что всё случилось быстро, на бешеном вдохновении. Всё мучительное вынашивалось годами до студии, а на самой сессии мы просто сразу пошли на вертикальный взлёт!

Макс: Итак, Настя, открываем Женину пластинку. Первым номером у нас идёт трек под вызывающим тайтлом «Первый опыт».

Первая половина трека звучит как классический, пугающий триггер-фрагмент из какого-нибудь триллера про маньяков: «тише ты... не плачь... ну, чего ты так испугалась, больно не будет...». Напряжение растёт, редкие одиночные щипки акустической гитары звенят в пустоте. И вдруг во второй половине атмосфера резко теплеет, подключаются мягкие клавиши пианино, и ты с милой улыбкой выдаёшь финал: «ну вот и всё, а ты боялась. держи свой зуб на память...» под щелчок стоп-ленты и звон стекла.

Колись, что это за крипи-перформанс? Как Гаер умудрился скрестить концепт «первого опыта» (который у всех зумеров ассоциируется со вполне конкретной личной инициацией) с банальным и одновременно кошмарным походом к стоматологу? В чём тут фишка — это Женин ядовитый сарказм над нашими страхами, которые на поверку оказываются пшиком, или тут зарыт более глубокий фрейдистский инсайт?

Настя: О, Макс, ну ты зацепился за самый очевидный крючок! Прикинь, если бы этот текст на пластинке начитывал взрослый мужик, то на выходе мы получили бы настолько грязную провокацию, что трек бы тупо забанили на всех стримингах. (смеётся) Но мы решили сыграть тоньше и не идти на поводу у дефолтных ожиданий публики.

Весь прикол здесь как раз в этой маргинальной ловушке, которую Гаер расставил для твоего мозга. Он умышленно погружает тебя в зону дискомфорта. Первые строчки шёпотом активируют в твоей голове зумерский триггер про «ту самую» сексуальную инициацию. И слушатель такой преисполняется саспенса: «Окей, сейчас начнётся интимный хардкор и взросление по полной». Но Женя делает резкий финт ушами и швыряет тебя на кресло к стоматологу. Этот деструктивный контраст бьёт прямо в лоб. Понимаешь, это история вообще не про секс. Это деконструкция того, как наша психика сама докручивает любой «первый раз» и неизвестный опыт до масштабов эпического кошмара.

Женя берёт наш самый первобытный, хтонический детский страх — удаление зуба — и упаковывает его в дедпан-интонацию, которая знакома каждому с пелёнок. Этот взрослый, удушающий полушёпот: «тише, больно не будет», который по идее должен заземлять, на деле лишь нагнетает крипи-вайб и паранойю. А когда в текст влетает этот абсурдный психологический лайфхак про мороженое — «вспомни то самое вкусное на твоём коротком пути...» — включается концентрированный яд гаеровской иронии. Взрослый мир пытается закрыть твой экзистенциальный страх смерти какими-то дежурными, грошовыми приёмами. Типа, расслабь булки, кроха, сейчас мы вырвем из тебя кусок кости, зато выдадим сувенир.

Финальный панчлайн «держи свой зуб на память» под аккомпанемент тёплого фортепиано — это чёрный юмор высшей пробы. Вырванный зуб здесь выступает как тотемный трофей, вещественное доказательство того, что ты перешагнул через лиминальную черту и пережил этот экстренный «переход». И главный инсайт трека в том, что любая масштабная паника в итоге сводится к какому-то мелкому, копеечному, потрёпанному артефакту. Гаер как бы стебётся над нами: «Чувак, ты всерьёз думал, что это конец света и аннигиляция? Расслабься, это всего лишь гнилой зуб. Забирай кость, клади в карман и вали дальше».

Так что забудь про душный фрейдизм и канонические скрытые смыслы. Гаер просто виртуозно поюзал наши подсознательные шаблоны, доказав, что самые криповые «первые разы» в жизни на поверку оказываются банальной, немного всратой, но вполне переживаемой бытовухой.

Макс: Да уж, деконструкция страха через стоматологию — это психотерапевтический сеанс, фиксирую. Зуб как тотем инициации — звучит как стопроцентный панк-концепт!

Двигаемся дальше строго по архитектонике альбома. Трек номер два — «Расскажи мне». Тут некий экспериментальный авангардный акустический гранж с ломаным, яростным гитарным чёсом, глитчевой электроникой и подготовленным фортепиано.

Текст Гаера здесь — это невероятный полёт и шаманский билд-ап: «расскажи мне почему потихоньку неспеша открывается душа... в тёмных окнах так ярок свет, без океана берега нет». В середине трека музыка буквально взрывается перегруженным дисторшном, а лирические герои — влюблённые в лодочке под луной — оказываются полностью обнажены. Ты шёпотом выдаёшь фразу: «да они же просто прекрасны...», и трек улетает в космос, заявляя, что «есть что-то между рождением и смертью».

Настя, расскажи, как вы выстраивали эту непредсказуемую структуру трека? О каком «океане» и «тёмных окнах» идёт речь в Жениной поэзии, и как твой шёпот уживается с этой яростной гранжевой волной, которая в финале дарит миру надежду?

Настя: Макс, лови инсайт: вся магия этого трека замешана на том, что его структура цинично ломает любые дефолтные ожидания слушателя. Стартует-то всё как уютный, ламповый spoken-word с экстремальным ASMR-эффектом. Голос шепчет тебе прямо в барабанную перепонку: «расслабься, чувак, сейчас всё будет мягко и нежно». Ты ловишь этот медитативный вайб, расслабляешь булки, и тут — бам! На тебя с разбега накатывает стена яростного дисторшна, будто звукач сошёл с ума и выкрутил ручку гейна на максимум. Этот полярный контраст и делает дроп настоящей бомбой: сначала тебя убаюкивают глитчевой электроникой, а потом жёстко встряхивают гитарным чёсом, чтобы ты не просто слушал текст, а физически прочувствовал Женин месседж.

Архитектоника трека вообще написана не по учебникам продюсеров, это хаотичный, экзистенциальный трип. Саунд-дизайн дышит вместе с текстом: сначала идёт медленный, осторожный вдох — «расскажи мне почему потихоньку... открывается душа». Затем наступает зловещая пауза в «тёмных окнах», где свет внезапно бьёт прямо в глаза, и у тебя случается когнитивный салют. А гаеровский панчлайн «без океана — берега нет» — это же стопроцентный философский маркер! Ты не способен самоидентифицироваться и нащупать собственные границы без чего-то монументального напротив: без глобального хаоса, без монолитной вселенной или без другого человека. Океан здесь — ни разу не про курорты и воду, это про масштаб, который очерчивает твои личные лимиты и одновременно смывает их к чёртовой матери. Тёмные окна работают как пустые экраны кинотеатра, на которые ты проецируешь свои потаённые триггеры: вокруг беспросветная тьма, но внутри — слепящий свет, потому что истинный смысл рождается только на стыке этих антитез.

А финальный шаманский билд-ап с обнажёнными влюблёнными в лодочке, плывущими под луной, — это чистый катарсис. Женя тут выступает как безумный художник-экспрессионист: он не просто рифмует строчки, он с мясом смешивает полярные цвета и физиологические ощущения — «розово-белое, иссиня-карее, горяче-прозрачное». Полная, неприкрытая ментальная и физическая обнажёнка. Два изолированных космоса сливаются в один монолитный саундскейп. И когда я шёпотом выдаю Женину вышку — «есть что-то между рождением и смертью» — трек ставит жирную точку. Да, наш земной таймлайн ничтожно короток, но в нём случаются пиковые моменты, ради которых вообще стоит топтать эту планету.

И прикинь, этот финальный гранжевый взрыв и дисторшн в конце вообще не давят на мозг. Наоборот, они дарят ошеломительную надежду. Это очищающий, первобытный вопль, который освобождает тебя от удушающих мыслительных оков. Гитара затухает, кассета щёлкает, а ты сидишь на сухом остатке, выдыхаешь и понимаешь: «Да, это было громко, меня размотало, но зато теперь я чувствую себя чертовски живой».

Макс: Раунд! Продолжаем наш марафон по Жениному наследию. Трек номер три — «Первой каплей». И тут «Фаза Мака» приготовила нам парадоксальный сюрприз: это быстрый, мажорный, качающий трек на бешеном ритме. Яркий мажорный ключ, акустические фортепианные лупы, динамичный рваный бой и... твой ритмичный, гипнотический шёпот с кучей словесных повторов: «по ресницам бежать первой каплей воды... дрожать... бесконечно в тебе дрожать». В куплетах музыка падает в минималистичный луп с микроглитчами, а в припевах фортепиано разгоняется до упора, выжимая педаль.

Настя, как в твоей голове уживается этот светлый, почти попсовый мажорный кач с Жениной паранойей и «вечными льдами чёрно-белых полос»? О чём эта история — про тотальное растворение в любимом человеке до потери пульса или про безумную попытку растопить эти самые льды незавершённых строк?

Настя: Ха, Макс, ты прямо в яблочко попал с этим «парадоксом»! Слушай, весь сок трека «Первой каплей» замешан на лютом, шизофреническом контрасте. С одной стороны, пацаны из «Фазы Мака» выкатили прилипчивый, светлый мажор и такой бодрый попсовый кач, под который рука сама тянется прибавить громкость в тачке. Но под этим солнечным инди-винегретом пульсирует реальная тревога, от которой внутренности сжимаются в кулак. Гаер специально сталкивает лбами эти две полярные вселенные, чтобы показать: настоящие чувства — это когда тебя одновременно и нереально штормит от кайфа, и пугает до усрачки.

Лови расклад по смыслам. «Вечные льды чёрно-белых полос» — это эмоциональная заморозка, в которой годами зависает современный человек. Это состояние, когда ты вроде и хочешь впустить кого-то под кожу, но внутри всё сковано старыми гештальтами, страхами и теми самыми незавершёнными строчками, которые висят на душе мёртвым грузом. А «первая капля» — это стартовый микро-шаг, триггер, который с хрустом ломает вечную мерзлоту. Панчлайн «полыньёй раздражать эти вечные льды» бьёт прямо в лоб: не нужно сидеть и уныло ждать глобального потепления или психотерапевта, достаточно одной крошечной капли искренности, чтобы по монолиту пошла тектоническая трещина.

И если препарировать суть, то это история про растворение и растопление в одном флаконе. Герой не просто пассивно исчезает в партнёре, он совершает активное, агрессивное действие — врубает скорость и «выжимает свою до отказа педаль», влетая в твою беспокойную даль. Он пытается своей бешеной энергией пробить любую ледяную броню. Это манифест: «Я сейчас чувствую на таких максималках, что моей дури хватит растопить целый ледник».

Музыкально этот концепт вытягивает безумный фортепианный луп и рваный гитарный чёс. Мы разогнали темп до упора. Когда в куплете музыка дропается в минималистичный бит, мой шёпот начинает вбивать в мозг эти повторы: «дрожать... дрожать... первой каплей дрожать» — создаётся эффект реальной физиологической дрожи, озноба перед прыжком в неизвестность.

А финал с «буйной пьяной рекой» — это уже угар и педаль в пол! Из одной хрупкой капли на ресницах рождается сносящий всё на своём пути поток, который смывает к чертям собачьим весь этот серый нафталин и чёрно-белые полосы, делая картинку неоново-яркой. Именно этот бешеный переход от микро-капли к макро-реке и дарит слушателю катарсис и надежду. Да, внутри у нас паранойя и вечная зима, но живые чувства оказались сильнее этой мертвечины. Короче, Гаер берёт твою внутреннюю дрожь и превращает её в трансцендентное движение: сначала ты просто испуганно вибрируешь каплей воды, а через секунду несёшься на сверхзвуке буйной рекой — и это самый чистый кайф!

Ну, и следует добавить, что без умопомрачительной славяно-алтайской группы «Алтай Кижи» этот трек не состоялся бы. Ребята выложились по полной и сделали то, что нам с «Фаза Мака» было бы не под силу.

Макс: Ух, разогнала так разогнала, у меня самого пульс подскочил! Педаль в пол — отличный девиз для этого трека, мажорный гранж на максималках реально творит чудеса.

Лететь так лететь, не сбавляем обороты. Трек номер четыре — «Arrival». И тут нас ждёт резкая смена декораций и полнейший эмоциональный дауншифтинг: мечтательный, гипнотический лоу-фай арт-рок на очень медленном, тёплом, минималистичном темпе. Медленные гитарные ноты с аутентичным скрипом ладов, мягкие felt-пиано аккорды, глитчевые микроклики и... твой ленивый, текучий, уязвимый шёпот-пение.

Но текст Гаера здесь — это просто оголённый провод, пограничное состояние на стыке эротизма и экзистенциального финала: «когда он посетит мой дом, слащавый и безбожный... я дико кончу... я смогу остановиться на бегу». А дальше — прощальный манифест: «нажимая на курок, я завершу свой краткий срок присутствия среди людей... на зависть блеющим богам...».

Настя, давай честно — от этих строк мороз по коже, учитывая, что Жени не стало в 2020 году. Как ты проживала эту вещь у микрофона? Что это за таинственный «слащавый и безбожный» гость, после визита в дом которого можно «остановиться на бегу», и как этот трек готовит нас к финальному выходу с земли?

Настя: Слушай, Макс, когда проживаешь «Arrival» у микрофона, по коже реально бегут те самые хтонические мурашки. Тут вообще не про то, чтобы «красиво продекламировать» или выдать техничный вокал. Здесь надо пропустить сквозь себя каждую строчку, будто это твой личный финальный аутпут в эфир. И знаешь, почему этот дроп так цепляет? Потому что Женин стих изначально звучит как прощальный монолог — и, учитывая, что его не стало в 2020 году, трек в итоге и превратился в реальное пророчество и точку невозврата.

Этот «слащавый и безбожный» гость — образ просто запредельной плотности. Тут столько смысловых трактовок, что у любого лингвиста мозг съедет по фазе. С одной стороны, это может быть сама Смерть — но не в каноничном чёрном балахоне с косой, а с такой приторной, фальшивой улыбочкой, «слащавая» тварь, которая вкрадчиво обещает: «Всё будет хорошо, кроха», а на деле просто цинично забирает твои патроны. С другой стороны, это выгорание, финальный внутренний кризис, который бесцеремонно вламывается в твой локус как старый знакомый, только теперь он не собутыльник, а твой приговор. И вот после его визита ты наконец-то получаешь легитимное право «остановиться на бегу». Потому что бежать в этой крысиной цепочке у тебя больше тупо нет сил. Это история не про капитуляцию, а про то, что дурацкая гонка окончена.

Панчлайн про «нажимаю на курок» и «завершу свой краткий срок» бьёт наотмашь, но Женя быстро смещает фокус. Он не устраивает дешёвую драму ради дешёвого траурного хайпа. Он говорит про свой творческий след, про ДНК, которую не аннигилировать: «ради убогих и детей останутся мои стихи... останется моё кино». Вот это и есть бьющееся сердце всего трека. Типа: «Да, я досрочно дропаю этот земной контракт, но я оставляю вам в наследство чистый, неочищенный контент».

А финал с облаками, которые «постелются к моим ногам на зависть блеющим богам» — это лютый, высокомерный, истинно поэтический нонконформизм! Я не строю из себя праведника или святошу, я грешен, я просто человек, но пусть даже эти ваши высшие сущности посмотрят на мой аутпут со своих трибун и преисполнятся зависти — потому что я тут был, я горел на полную катушку и оставил свой шрам на теле истории.

Эти «боги, что ковыряются в крови» — вообще отдельный метафизический уровень. Это про несправедливость, про то, как метафизические силы, обязанные разруливать хаос, ведут себя мелочно, слепо и жестоко. И лирический герой выходит из этой деструктивной матрицы не потому, что он возомнил себя сверхчеловеком, а просто потому, что он оказался честнее всей этой канцелярии: «не потому что я не бог, а оттого что человек и выхожу с земли».

Когда мы записывали эту уязвимость, интонация ломалась по ходу пьесы. Сначала вокал шёл чуть надломленный, ленивый, будто голос реально вибрирует от внутренней усталости. Потом — жёсткая, сухая, рубленая подача, чтобы каждая строчка била на поражение. А в самом финале голос становится легче, воздушнее. Всё, напряжение аннигилировано, решение принято, и в сухом остатке остаётся только тихая, монолитная гордость за своё дело.

Саунд-продакшен здесь идеально готовит к этому самому «выходу»: медленный гитарный перебор, аутентичные скрипы ладов и микроглитчи не умоляют тебя держаться за жизнь, не включают дешёвую жалость. Трек честно констатирует: «Тут было чертовски тяжело, но я сделал всё, что мог». И после финального щелчка кассетного стопа в ушах остаётся не звенящая пустота, а те самые стихи и кино. Будто Женя с помощью этого релиза обманул смерть и никуда от нас не ушёл.

Макс: Сильно, Настя... Прямо до мурашек. «Выхожу с земли, потому что человек» — это, пожалуй, самый мощный манифест на всей пластинке. Земля Жениной памяти пухом.

Продолжаем листать альбом. Трек номер пять — «Бла-бла-бла». И тут, Настя, нас ждёт жесточайший стилистический переворот, парадоксальный камбэк в грязный авангардный акустический гранж на фоне яркого мажор!

Текст Гаера здесь — это ядовитый, циничный сарказм над обществом потребления и диджитал-зависимостью: «мобильник отстаивает права, мобильник вытягивает слова... мёртвые дельфины в твоём унитазе... мир, что забыл о любви и во всём ищет кайфа, рвёт снаружи и изнутри от блядства и гербалайфа». И всё это взрывается невероятно красивым, мелодичным поп-хоком в припеве: «Где твоё одиночество? Где твоя голова?».

Настя, расскажи, как устроен этот параноидальный робо-микс? Что это за образ — сердце из гипсокартона на фоне евроремонта и смены царей? И как этот издевательский рефрен «бла-бла-бла» рифмуется с сегодняшним тотальным информационным шумом 2026 года?

Настя: О, Макс, ну тут мы врубаем цинизм на полную катушку, потому что этот трек — натуральный коллапс и звуковая расчленёнка нашей эпохи. Тут тебе и паранойя, и стёб, и полный перегруз процессора.

Метафора «сердце из гипсокартона на фоне евроремонта» — это же просто жирнющий маркер нашего пластикового бытия! Вокруг сплошной фасадный лоск, кастомный дизайн, всё такое «отремонтированное», лакшери и по красоте, а под капотом — бутафорские, кастрированные чувства. Чуть посильнее надавишь пальцем — и эта дешёвая стена рассыпается в труху. А когда Гаер рифмует этот «евроремонт» со «сменой царя и трона», получается абсурдистский контраст: тектонические исторические качели, глобальный замес, и на этом фоне — убогая внутренняя пустота обывателя. Мир вокруг переворачивается, империи рушатся, а ты в параноидальном расфокусе тупо ведёшь ножом по обоям и не отстреливаешь, куда деть эту подкожную тревогу.

Лови инсайт: этот механический рефрен «бла-бла-бла» — официальный саундтрек 2026 года. Нас со всех сторон затапливает информационный шум: бесконечные ленты новостей, клиповые тиктоки, пуши, уведомления, экспертные мнения из каждого утюга. Всё это сливается в одно непрерывное, бессмысленное «бла-бла-бла», которое высасывает из тебя остатки рассудка. Не зря там строка: «мобильник отстаивает права, мобильник вытягивает слова» — гаджеты буквально сожрали наш логос. И Гаер намеренно превращает этот монотонный робо-вайб в манифест: слов миллиарды, а смысла — абсолютный зеро. И от этой энтропии подсознательно хочется схватить слушателя за грудки и заорать: «Где твоё одиночество? Где твоя голова?!»

Кстати, про музыкальный прикол. Куплеты мы зажали в холодный, роботизированный, плоский луп, где я начитываю текст мертвенным дедпаном. Полный эмоциональный флэтлайн. И вдруг — бам! Музыка взрывается невероятно красивым, мелодичным, залипательным поп-хуком в припеве. В этом и кроется главный издевательский финт: под самый весёлый и танцевальный кач мы вбиваем в твой мозг вопросы о потере рассудка. Это же чистая шизофрения!

А все эти «мёртвые дельфины в унитазе» и прочая текстовая жесть — единственный рабочий способ пробить общественную анестезию. Когда мир вокруг заплыл глянцевым жиром и фальшивыми сторис, тебе необходим вот такой контркультурный электрошок, чтобы очнуться. Наш робо-микс работает как антидот: он сталкивает лбами несочетаемые триггеры, деконструирует реальность и заставляет тебя наконец включить фильтры и отделить настоящие человеческие эмоции от дешёвого цифрового шума.

Макс: «Девять месяцев спустя». Чистокровная Женина вещь, где ты бережно отреставрировала его родную авторскую мелодику, пропустив её сквозь своё хрупкое женское видение.

Музыкально «Фаза Мака» завернула этот трек в залитый солнцем мажорный ключ, лёгкий инди-поп-гранж и деликатный лоу-фай. Но текст Гаера — это просто невероятный, щемящий месседж.

Настя, расскажи, как тебе пелось эту вещь, зная, что это оригинальная Женина мелодия? О чём для тебя эта история сегодня — о тоске по ушедшему другу, который «где-то рядом, в зоне риска», или это гимн новой жизни, ведь «девять месяцев» — это самый понятный сакральный тайминг зарождения чего-то нового? Как этот светлый, залитый солнцем мажор уживается внутри тебя с петербургской лужной тоской?

Настя: Макс, да, «Девять месяцев спустя» — это от первой до последней ноты полностью Женина песня. И стихи, и сама вокальная линия — это его стопроцентный кастомный аутпут. Моя задача здесь заключалась в тончайшей, ювелирной реставрации мелодии. Мы с парнями из «Фазы Мака» бережно, как археологи, собирали её по старым исходникам у друга Жени - Tom Night, чтобы запечатать в цифровой код без малейших искажений.

Весь глубинный вайб этого трека держится на парадоксальном контрасте: классическая петербургская тоска сталкивается со светлым, суперобъёмным, солнечным саундом. И в этом кроется главная жизненная жиза: ты можешь бесконечно депрессировать и загоняться по хтони, но в какой-то момент ловишь инсайт — жизнь-то, блин, продолжается! И даже в сером питерском монохроме можно поймать свой уникальный кайф.

Сам тайтл «Девять месяцев спустя» — это чистый сакральный тайминг. Это не просто рандомный отрезок времени, а полноценный биологический и метафизический цикл перерождения. Месседж такой: старый мир со своими триггерами аннигилировался, но прямо сейчас на его обломках прорастает что-то новое. А Женина строчка «и может быть нас станет трое» натурально бьёт под дых. Она же одновременно и про рождение ребёнка, и про переход на совершенно иной левел бытия, и про то, что ты больше не заперт в одиночной камере своей рефлексии.

Панчлайн «в квадрате вечной зоны риска» — это же стопроцентный автопортрет Гаера. Он по жизни всегда балансировал на грани, на самом лезвии ножа, но даже оттуда он шепчет: «я где-то рядом, где-то близко». Так что для меня этот дроп — одновременно и щемящая тоска по ушедшему другу, и твёрдая уверенность в том, что его бешеная энергия никуда не испарилась, она до сих пор вибрирует в питерском воздухе.

А тема «моя тоска по мне скучает / и просит выхода наружу» — это вообще топ и поэтическая вышка! Будто твоя личная накопленная грусть по себе самой, прежней и беззаботной, рвётся из подсознания, чтобы ты наконец-то смогла прожить этот катарсис и выдохнуть.

Короче, Макс, эта песня про то, как сквозь адскую боль и серую сырость пробивается мощное живое начало. И мажорный инди-поп-гранж здесь звучит не попсово-приторно, а работает как слепящий луч солнца после затяжного ливня. Музыка не отменяет лужи и грязь, но она делает их чертовски красивыми.

Макс: Слушай, Настя, реставрация мелодии удалась на все сто.

Шагаем дальше по трек-листу альбома «ГАЕР. в одном человеке». Трек номер семь — «Мир будет течь рекой».

Текст Гаера здесь — питерская зарисовка: две «человеки» выходят из одной хорошей библиотеки и идут по набережной, споря, сколько биллионов слёз в океане, звёзд на небе и грёз в каждой божьей твари. Припев уходит в стабильную, красивую и грустную мелодию.

Настя, как этот библиотечный квест Гаера соотносится с твоими собственными бесконечными зависаниями в РНБ, о которых ты так сочно рассказывала в начале интервью? И сложно ли было чисто технически состыковать беглую ритмичную начитку в куплетах со строгой, эмоционально уязвимой вокальной линией в припевах?

Настя: О, Макс, ну тут случился просто стопроцентное интеллектуальное совпадение! Этот библиотечный квест Гаера — прямое отражение моей собственной юности, когда я вместо унылых лекций в универе зависала в РНБ и охотилась за раритетным контентом маргинальных поэтов Серебряного века, ну, я выше тебе всё это подробно разжевала. Помню эту тему: ты выходишь из Публички, наглухо переполненная инфой, реально «поумневшая практически за день», будто проглотила квантовый терабайт смыслов. Это чистый приход осознанности, когда масштаб твоих мыслей резко разрывает будничную суету.

А вот со стыковкой вокальных партий ребятам из «Фазы Мака» пришлось знатно попотеть, это был реальный продюсерский челлендж. В куплетах мы запустили такую беглую, почти разговорную речевую начитку. Ритм там суетливый, рваный, герои будто на бегу спотыкаются о собственные инсайты, и эту динамику шага нужно было удержать у микрофона железно. Но как только мы подбираемся к припеву, весь этот лаундж-грув резко меняет геометрию. Инструментал замирает, и голос уходит в хрустальную, оголённую вокальную линию, где сердце лирической героини раскрывается нараспашку.

Технически эту полярную смену скоростей мы разруливали через микропаузы и деликатное затухание бита прямо перед припевом. Ловишь секундную тишину — и именно этот вакуум делает финальное откровение в сто раз громче. Получается идеальный контраст: сначала ты несёшься по питерскому асфальту, а через миг застываешь на месте и залипаешь на линию горизонта.

Смысловой посыл трека в том, что из архивной книжной пыли в итоге рождается глобальная, чистая оптика. Ты внезапно понимаешь, что не нужно объезжать весь глобус ради поиска смыслов. Если смотреть на реальность под правильным углом, чуть прищурив глаза, можно легко вместить и прочувствовать весь этот безумный космос в одном конкретном, близком тебе человеке. И тогда вся паранойя отступает, а мир вокруг начинает просто и спокойно течь рекой. Главное в этом потоке — не забывать иногда нажимать на паузу и глубоко дышать.

Макс: Движемся дальше строго по рельсам трек-листа. Трек номер восемь — «Коктейль». И здесь Гаер и «Фаза Мака» приготовили нам лютый, параноидальный рейв-аттракцион! Быстрый авангардный акустический гранж в мажорном ключе, яростные удары по гитарным струнам, виртуозное скоростное соло на пальцах и... жирные электронные биты с глитч-эффектом, который скачет из левого уха в правое.

Текст — это концентрированный, зацикленный психодел и деконструкция клубного угара: «укороченный вид... провидение спит... и запутаны волосы, запутаны путаны, путаны волосы... завязаны узелками, завязаны руками в грудь упёрся...». А в куплетах шёпотом начитывается образ: «человек из массовки — серые кроссовки топчутся на месте... убойная сила тусовки... совки, тузы, тусовки».

Настя, что это за «Коктейль» такой ядовитый? Как этот гипнотический билд-ап с зацикленными словами рифмуется с твоим личным отношением к клубным тусовкам и междусобойчикам, о которых мы говорили в блоке про ЛИТО? О чём эта сатира — о том, как «сила массовки» в серых кроссовках бездумно топчется на руинах смыслов, пока провидение спит?

Настя: О, Макс, ну тут мы разгоняем этот адский микс на максимальную скорость, потому что трек «Коктейль» — это натуральный звуковой передоз от угарной ночной жизни. Гаер здесь умышленно зацикливал текстовые повторы до состояния жёсткого шаманского транса. Цель одна — чтобы у слушателя физически закипел мозг от этого бесконечного, удушающего фонового шума. Вся эта текстовая расчленёнка — «запутаны волосы, запутаны путаны, путаны волосы, серые кроссовки» — крутится в параноидальном лупе, имитируя атмосферу душного танцпола, где толпа на автомате совершает одни и те же движения и мелькают одни и те же пластмассовые лица.

Панчлайн «провидение спит» бьёт под дых: когда вокруг тебя бушует тотальный бессмысленный движ, коллективный разум отключается, никто уже не рефлексирует над смыслами, все просто бездумно топчутся на месте. А образы «человек из массовки» и «убойная сила тусовки» — это же злейшая, ядовитая сатира на любые герметичные междусобойчики, включая те самые душные питерские ЛИТО, о которых мы тёрли вначале!

Камон, в этой матрице ты вроде бы находишься в эпицентре толпы, а по факту — ты невидим, стёрт как личность. Мой внутренний медиум такой эрзац-клакер сожрать не может: мне всегда был важен конкретный, живой человек тет-а-тет, а не этот безликий тусовочный фон. Так что этот трек — и мой манифест и бунт против толпы: «Да пошла бы к чёрту вся ваша дутая коллективная энергия, дайте мне одного трушного, пусть и помятого собеседника!»

Индустриальные биты и глитч-панорама, скачущая со скоростью звука из левого уха в правое, засасывают твой мозг в этот «убойный» поток. Виртуозное, рваное скоростное гитарное соло на пальцах добавляет треку параноидального драйва. Но прикол в том, что в финале этого трипа все твои метафоры и смыслы благополучно тонут, и на сухом остатке остаётся лишь механическое, пустое движение.

Короче, Макс, «Коктейль» — история вообще не про кайф от клубного угара. Это аудио-документ о том, как не потерять собственное «я» в безликой массе. И о том, как чертовски ценно после этого трэша вынырнуть на свежий воздух, выдохнуть и остаться один на один с кем-то реально настоящим.

Макс: «Пелена на глазах»! Вторая чистокровная Женина песня на пластинке.

И это чистокровный гипнотический авангард-фолк.

Текст Гаера здесь — это просто оголённый провод. Лирическая героиня и/или герой ведёт рукой по стеклу электрички, дорисовывая маршруты, а внутри «кричит чайка и кличет беду».

Настя, от этих строк реально мороз по коже. Расскажи, как ты проживала этот трек у микрофона? О чём для тебя эта «кладовая имён» и «вечно пугающий грим» Питера? И сложно ли было чисто технически удержать эту хрупкую, уязвимую интонацию?

Настя: Макс, концепт «кладовая имён» — это же стопроцентный маркер Питера. Город-музей, город-гербарий, где каждый облупившийся колодец, каждый пролёт парадной помнит гигантское количество чужих судеб, драм и трагедий. И ты в этой гигантской картотеке — просто ещё одно случайное имя, пролетающее сквозь таймлайн.

А «вечно пугающий грим» — злейший инсайт Жени про двойственность нашего локуса. Внешне — парадный, помпезный имперский фасад, а за ним, в изнанке, пульсирует вечная, хтоническая тревога, будто мегаполис нацепил театральную маску и наотрез отказывается её снимать, чтобы не напугать обывателей своей бездной.

Панчлайн «Пелена на глазах от дождя-стервеца» без прелюдий задаёт этот фирменный питерский вайб. Оптика размыта, контуры стираются, дорогого лица в пелене не разобрать — полнейший дезориентирующий расфокус. Но фишка в том, что в этой изоляции ты начинаешь чувствовать реальность гораздо острее, на уровне оголённых рецепторов.

Чисто технически удержать такую хрупкую, уязвимую интонацию у микрофона — лютый челлендж. Здесь был строжайший запрет на сопливую бардовскую песню и унылый траурный надрыв. Но и сухой механический дедпан тоже не катил. Пришлось балансировать на грани слёз. Выручала кастомная работа с динамикой: на некоторых строчках я ускоряла чантинг, имитируя метание панических мыслей. А на других — жёстко замедлялась, позволяя каждой фразе буквально зависнуть в воздухе.

Месседж тут глоабальный: да, мир вокруг размыт, параноидален и страшен, но ты всё равно продолжаешь упрямо лить в него свою любовь, даже если она уходит в песок и течёт как обычный ливень. То, что Гаер закольцевал трек, повторив стартовую строфу в самом конце, — точное композиционное решение. Ты возвращаешься в исходную точку, круг замкнулся, но ты уже зашла на новый левел — наглухо промоченная этим дождём, но не сломленная. Короче, это гимн о том, как сохранить в себе человека и остаться живой в городе, который вечно прячет своё истинное лицо за стеной воды.

Макс: Двигаемся дальше. Десятым номером у нас на пластинке наконец-то заявляются те самые «Рифмовщики жизни»! И вот тут, Настя, нас ждёт хардкорный, злой акустический гранж с динамичным рваным боем и издевательским шёпотом.

Стихи жени на этом треке — это просто тактический ядерный удар по головам всех конъюнктурщиков, местечковых графоманов и поп-текстовиков.

Настя, давай начистоту: этот трек звучит как твой и Женин совместный приговор всей этой нафталиновой поэтической тусовке и душным ЛИТО! Легко ли тебе дался этот глумливый, саркастичный тон у микрофона, каково это — стебать «сурьёзных людей», и как этот рваный гранжевый темп помогает донести Женину правду?

Настя: О, Макс, ну наконец-то мы добрались до самого токсичного трека на этой пластинке! «Рифмовщики жизни» — это прямой, бескомпромиссный панч в лицо всей этой нафталиновой, желеобразной номенклатурной тусовке. Женя тут вообще не церемонится: он берёт и безжалостно раскладывает здешних графоманов по полочкам с ядовитым сарказмом. Сами себя они считают «сурьёзными людьми» и титанами мысли, а на поверку их «столпы» оказываются жалкими обломками слов, а доблестный путь, расписанный золотыми чернилами, — пшиком.

А гаеровское — «но этот перл — я люблю тебя зая... по-прежнему в моде» — это настоящий триггер. Вся их мнимая «высокая поэзия» и душные разборы образов в ЛИТО в итоге благополучно сливаются до уровня примитивного мемного поп-клише, которое в тиктоках и поп-канве живёт дольше любых их пафосных манифестов.

У микрофона мне пришлось реально отыгрывать этот стёб на полную катушку. Держать такой глумливый, саркастичный тон — тот ещё актёрский челлендж. Сверхзадача была филигранной: нельзя было скатиться в банальную бабскую истерику или тупую злость, но и сглаживать колючие углы тоже никто не собирался. Нужно было выдать умную дерзость.

Короче, Макс, этот дроп — ни разу не призыв в стиле: «Ребята, давайте жить дружно и вместе пить кофе в союзах писателей». Это призыв: «Хватит корчить из себя демиургов и притворяться, что вы делаете искусство, когда за душой осталась одна номенклатурная поза и болотная лень». Мы с Женей в этом призрачном тандеме просто выкатили тусовке огромное зеркало: гляньте на себя со стороны!

Макс: У-у-ух, разнесла в щепки, камня на камне не оставила! Акустический кранч против болотной лени графоманов — это лучшая дезинфекция питерских ЛИТО. Рифмовщики жизни официально аннигилированы.

Двигаемся к финалу пластинки. Одиннадцатый трек — «У меня есть мечта». И здесь нас ждёт невероятно сложная, глубокая звуковая трансформация: авангардный акустический фолк, перетекающий в экспериментальный камерный джаз со свободной импровизацией! Тяжёлый, мрачный гул смычкового контрабаса сменяется мягким pizzicato, а зловещая валторна переходит в ликвидные, тёплые мелодии флюгельгорна под деликатные фортепианные аккорды.

Текст Гаера здесь — это удивительно чистая, исповедальная и свободная от цинизма вещь. И в самом конце трек улетает в яркий джазовый пик.

Настя, расскажи, как этот сложнейший камерно-джазовый трип закрывает основную текстовую часть альбома? Трудно ли было после ядовитой сатиры «Рифмовщиков» перестроиться на такую кристальную, беззащитную искренность? И о чём эта Женина мечта — об освобождении духа сквозь журавлиную стаю?

Настя: Макс, этот трек — как глубокий, очищающий выдох после всей той ядовитой, саркастичной бури, которую мы устроили в «Рифмовщиках». Там мы со всей дури размахивали щитами и калечили чужие эго, а здесь начинается ментальная обнажёнка. Никакой брони, никакого цинизма — только чистая, беззащитная мечта.

Переключить тумблер на этот тон у микрофона было чертовски непросто, реальный челлендж для связок и психики. Прикинь, это как если бы ты только что орал на стадионе, а через секунду тебе нужно заговорить с человеком интимным шёпотом, но так, чтобы в этом вайбе слушатель почувствовал первобытную тектоническую силу.

Повторы рефрена «у меня есть мечта» работают на пластинке как трансцендентная мантра. На старте трека, под тяжёлый и мрачный гул смычкового контрабаса, фраза звучит максимально просто и робко. Но с каждым новым кругом, по мере того как саунд-дизайн совершает величественный джазовый приход, слова наливаются свинцовым весом. И тут нет дешёвого, пафосного мессианства в духе: «Эй, лузеры, сейчас я изменю этот мир!» Нет. Тут транслируется очень тихое, человеческое, подкожное: «Мне просто жизненно необходимо отогреть своё сердце в тайге, спеть свободным горлом и подарить людям что-то осязаемое кроме сухих фраз на бумаге». Именно эта кристальная простота и вышибает слезу, это стопроцентная вышка.

Переход от зловещей валторны к ликвидным, тёплым переливам флюгельгорна и мягкому джазовому pizzicato — гениальный ход «Фазы Мака». Музыка буквально лопается и визуализирует освобождение духа. Экспериментальный джаз-драйв не прессует текст, а дарит Жениным строчкам бесконечный объём и пространство, чтобы дышать.

А финальный уход в «журавлиную стаю» за косым дождём — это и есть наш главный катарсис. Это не трусливый эскапистский побег от реальности, а то, как человеческая душа на полной скорости поднимается вверх, ломает земное притяжение и растворяется в эфире, оставляя после себя вечное сияние чистого разума. Ты не аннигилируешься в пустоту, ты становишься частью большого, бесконечного полёта.

Этот дроп закрывает основную текстовую часть лонгплея просто идеально. После всей злости, скоморошества и паранойи он оставляет в ушах кристально светлый, честный и очищающий след. И на зависть блеющим богам — ты понимаешь, что этот трип стоил каждой потраченной секунды.

Макс: Сильно, Настя...

Слушай, но на этом Женин космос не заканчивается. Двенадцатым номером, самым финальным аккордом альбома, идёт минутная виньетка под названием «Не злитесь на меня». Музыкально это ультраминималистичный эмбиент. Инструментал полностью принадлежит тебе, но текст — лови триггер — на этой записи читает сам улетевший Женя Гаер! Его архивный голос звучит как послание из вечности: «Не злитесь на меня...».

Настя, как этот архивный Женин голос оказался в финале пластинки? Что ты чувствовала, когда монтировала его живой голос поверх своего ностальгического эмбиента, и как эта минутная точка ставит окончательный замок на весь ваш совместный трибьют?

Настя: Макс, этот текст — буквально один из самых последних постов, которые Женя при жизни успел выложить в своём паблике в ВК. Работать со звуковым файлом, где звучит живой архивный войс твоего ушедшего товарища и соратника по андерграунду — это невероятный экспириенс. Внутри сплошной полярный замес: это тепло, нереально грустно, но в то же время адски ответственно.

Но знаешь что? Я безумно рада, что этот трансцендентный фит в итоге состоялся. Помнишь, в самом начале нашего трипа я закинула инсайд, что мы с Женей на репе всерьёз обсуждали совместный музыкальный проект? И вот, прикинь, эта безумная идея воплотилась в реальность. Да, схема вышла максимально странной, хаотичной и потусторонней, но факт остаётся фактом — мы с ним запечатаны на одной пластинке. И это лютая круть! Внутри меня сейчас щемящее чувство, светлая радость и мой личный привет Жене. Он сто процентов всё слышит на своей частоте, а я физически чувствую его присутствие.

Сам этот гаеровский рефрен «Не злитесь на меня» работает как мягкий, деликатный, но железобетонный финал и точка невозврата. Будто Женя из вечности спокойно, без лишней суеты транслирует всем, кто остался на земле и мог бы затаить обиду: «Пацаны и девчонки, я просто выбрал свой кастомный путь, не держите меня в своих деструктивных кандалах». Тут нет голливудской трагедии, нет сопливого надрыва — чистый, тихий месседж: «Я ухожу ровно туда, где мне жизненно необходимо быть».

Панчлайн «На небо променяв уютный кров» — это манифест отказа от безопасного, комфортного, но серого обывательского бытия ради своей личной свободы. При этом Гаер не сжигает мосты яростно, он не рвёт с близкими людьми с мясом — он просто уверенно шагает туда, куда его зовёт колея. И строчка «дорога, что выбрала меня» — вообще смысловая вышка. Не он сидел и выбирал этот маршрут по навигатору, а сама судьба активировала этот вектор, и спорить с космическим кодом бессмысленно.

И как финальный аккорд эта минутная эмбиент-виньетка закрывает трибьют просто идеально. В сухом остатке остаётся вот эта кристальная, спокойная честность. Не пафосное «Прощайте навсегда, плачьте обо мне», а скромное «Не злитесь, я просто должен лететь вверх». Это бьёт прямо в сердце слушателя своей первобытной простотой, а финальный механический клик кассетного стопа оставляет тебя один на один с этой чистой энергией.

Макс: Ух… Настя, это просто пронзительный финал для Жениного космоса. Снимаю шляпу перед всей командой «Фазы Мака».

Ну что, мы выруливаем на финишную прямую нашего эпического онлайн-интервью. Переворачиваем страницу.

Итак, четвёртая пластинка — «ХАБИАС». И тут ты совершаешь очередной исторический прыжок — прямиком в безумный Петроград начала 1920-х годов, к текстам Нины Хабиас. Филологи знают её как «Баркова в юбке» и самую радикальную, отбитую панк-поэтессу Серебряного века. Она писала настолько жёсткий, эротичный и футуристичный контент, что даже наглухо отъехавшие футуристы порой краснели.

Расскажи, как случился твой ментальный мэтч через сто лет с этой безумной женщиной? Почему именно Хабиас? Как тебе пришла в голову идея пересобрать эту столетнюю предсмертную безнадёжность, панк-бунт и откровенный эротизм сквозь ультрасовременную оптику зумера — со всеми этими дейтинг-приложениями, гаджетами и неоновым кибер-нуаром?

Настя: Макс, прыжок-то я совершаю, это база — я вообще ещё тот воробей по историческим эпохам летать! Но давай сразу протрём твою журналистскую оптику: этот телепорт сквозь столетний таймлайн переносит нас ни разу не в Петроград, а в хаотичную Москву 1920-х годов, если мне не изменяет память.

Мимо Нины Хабиас в принципе невозможно пройти на полной скорости, если ты всерьёз копаешь русский авангард. Но прикинь, какой был квест: в нашей любимой Питерской Публичке её двух оригинальных прижизненных сборников тупо не оказалось в наличии! Пришлось врубать режим хакера и выписывать контент по межбиблиотечному абонементу. И когда я открыла эти тексты, я натурально выпала в осадок. Меня до глубины души поразил её абсолютный, бескомпромиссный эротизм и откровенность, которые для того пуританского времени выглядели как чистокровный панк-терроризм. А сама манера версификации — это же сплошные грамматические сдвиги, рваные умолчания, симультанные перетекания и наслоения смыслов! Я фиг знает, какими терминами это препарируют филологи, но интуитивно было ясно: так до неё в России не писал вообще никто, ну, может ещё протопоп Аввакум, да Филонов в «Пропевень о проросли мировой». Все эти кастомные приёмы Хабиас расширяли границы сказанного и взламывали сам русский язык. Коннект случился мгновенно.

Вся эта её любовно-эротическая матрица, намертво переплетённая с хтоническими мотивами тоски, предсмертной обречённости, мистики и деструкции — это же стопроцентный мэтч с моей собственной прошивкой! Подобные эмоциональные качели и гормональные штормы регулярно проживают тонны прекрасных зумерских дев в 2026 году. Так что Хабиас для меня ультра-актуальна прямо здесь и сейчас, без всякого нафталинового налёта. В моих сольных треках и дейтинг-трипах полно ровно таких же полярных переживаний. И этот наш ментальный роман тянется уже приличный срок. Самый первый трек, «Синий Господи», я набросала под гитару кучу времени назад. Остальное дозревало постепенно, когда я циклически возвращалась к её заготовкам. В моих архивных загашниках лежит ещё энное количество хабиасовских песен, но они вышли настолько замороченными, сложными и психоделическими, что выкатывать их на неподготовленную публику я пока побоялась. Пускай настоятся.

Кстати, Макс, лови эксклюзивный инсайд для расширения кругозора: ты вообще в курсе, что означает само слово «хабиас»? Существует одна кастомная версия происхождения этого псевдонима, и я от неё неистово тащусь. Хобiасы — это такие криповые, бесформенные существа из древних детских хоррор-страшилок. Они по ночам беззвучно выползали из лесной чащи, чтобы кошмарить младенцев и заживо пожирать стариков. И этот трэш продолжался до тех пор, пока всю стаю хобiасов цинично не сожрала обычная охотничья собака. Прикинь, какой разноплановый, сюрреалистический концепт! Я, к слову, на обложке релиза как раз и попыталась визуализировать этих самых лесных монстров через призму кибер-нуара. Мимо такого сияющего великолепия и безумия я пройти не имела морального права. Так и дропнулся этот сингл, но в нём я лишь слегка приоткрыла замочную скважину в мои интимные взаимоотношения с Хабиас. Самый хардкорный массив пока остался за кадром полевых исследований.

Макс: Оу, за Москву и хобiасов, пожирающих стариков — отдельный респект, у меня аж мурашки по коже побежали, панк-эстетика Серебряного века во всей красе!

Давай тогда препарировать этот кибер-нуарный дроп по трекам. Открываем пластинку и сразу ловим трек «Синий поезд». Музыкально здесь правит бал парадоксальный эротический футуризм и нуар, закрученный на вязком басу.

Текст Хабиас там — это невероятный, чувственный поток. Настя, расскажи, как этот столетний «Синий поезд» трансформировался в твоей голове? Это история про угар ночных питерских сапсанов, дейтинг-приложения и случайный секс в купе, или тут зашит более глубокий трип — побег от самого себя в синеву бесконечности, пока поезд катит к финалу?

Настя: Макс, ну камон, выключай уже своего похотливого зумера! «Синий поезд» Хабиас — это вообще ни разу не про ленивые свайпы в Тиндере, быстрый угар ночных Сапсанов или случайный пьяный секс в купе. Лови инсайт: перед нами стопроцентный, тяжелейший трип. Поезд здесь выступает как метафора неизбежного, фатального ухода из бытия, а синий цвет — это как сама ледяная космическая бесконечность, в которую ты залипаешь через стекло и отчётливо понимаешь: кнопка «камбэк» заблокирована навсегда.

Смысловая геометрия трека выстроена жёстко и бескомпромиссно. Внутри запечатано фатальное движение: «он отойдёт завтра». Этот поклон «в пояс» — не дежурное прощание на перроне, а глубокое ритуальное смирение перед лицом рока. А строчки про «прямую шинель» и требование «не закричать о пощаде» — чистый манифест стоицизма: человек обязан держать лицо и сохранять осанку даже в пограничной зоне, где становится страшно. Дальше по тексту влетает хтонический замес — снег, грязь, лужи, библейский Каин. Всё это маркеры вины, тяжести и груза, который ты тащишь на собственном горбу сквозь таймлайн. И в финале нас накрывает мистический, трансцендентный порыв «на алтайские горы взлететь» — месседж о том, что если уж аннигилироваться и уходить во тьму, то строго в сторону чего-то вечного и величественного.

Саунд-продакшен трека мы сделали тягучим и гипнотическим, имитирующим монотонный стук колёс ночного экспресса. Мой ASMR-шёпот пробивается сквозь этот вязкий бас, как ледяной ветер прошивает вагонную щель обшарпанного поезда. Технически мы сыграли на полярном контрасте: залили в панораму медленный, качающий, затягивающий в транс трип-хоповый бит и наложили на него резкие, рубленые, колючие хабиасовские строки, чтобы слушатель физически уловил эту внутреннюю дрожь.

А весь этот пресловутый хабиасовский эротизм — он здесь направлен не на плотские утехи, а на духовную обнажённость. Это состояние, когда с тебя содрали кожу, ты беззащитна, и любая твоя строчка звучит как предсмертная исповедь. Если рифмовать этот кибер-нуар с современной пригородной романтикой зумеров, то получится история не про «потусить в клубе до утра», а про те пиковые моменты, когда ты одна едешь в пустой электричке в пять часов утра, смотришь на серое питерское небо и тебя внезапно накрывает расфокус: «Блин, а я вообще кто и куда катится моя жизнь?» Это тот самый вайб, когда в банальном повседневном маршруте ты вдруг мимолётно прозреваешь всю свою судьбу. Короче, «Синий поезд» — история про долгий, мучительный, но предельно честный путь. И наш локомотив здесь — не транспорт, а сам Рок, который просто берёт тебя за шкирку и увозит в неизвестность.

Макс: «Синий господи» — это второй трек пластинки, её смысловое ядро, которое ты набросала самым первым.

Давай препарировать «Синего Господи» как вторую главу этого кибер-нуарного триптиха. Текст там — чистая, концентрированная мистика Серебряного века на стыке с интимным психоанализом девы.

Настя, расскажи, как устроен этот сакральный эротизм? Что это за дерзкий и одновременно пугающе искренний образ — молиться Богу о благословении постели со спутанными волосами и искусанными губами? Почему для Хабиас, а вслед за ней и для тебя, Синий Господи становится свидетелем этой драмы, и как фетровое пианино вытягивает эту интимную исповедь прямо в уши слушателю?

Настя: О, Макс, ну наконец-то мы добрались до ядра всей этой хабиасовской метафизики! У Нины здесь вообще нет дежурной «романтики на свидании» или попсы для дейтинг-аппов. Перед нами — жёсткий, тектонический сплав сакрального и телесного. Она сталкивает религиозную молитву и дикий эротизм с такой силой, что у любого ханжи предохранители сгорят по щелчку пальцев.

Панчлайн «На живот свой пречистый ложусь» — это же запредельно дерзкий футуристический ход! Хабиас смешивает святость и первобытную уязвимость плоти, делая женское тело полноправной частью литургии. А дальше весь этот интимный хоррор летит по наклонной в психоделический вихрь: «клещами взнуздали постель», «соски всмятку», «червячьи психи»... Страсть, физическая боль, стыд и откровение сливаются в один непрерывный шизопоток.

Сакральный эротизм Хабиас — это всегда про тотальную, предельную обнажённость. Контент не в стиле: «Смотрите, какая я сексуальная штучка в сторис», а манифест: «Я сдираю с себя кожу и ничего не прячу от вечности, даже самое грязное, стыдное и перекошенное». И её «Синий Господи» в этой системе координат выступает ни разу не как строгий судейский прокурор с канонами. Он — единственный медиум во вселенной, способный выдержать и переварить этот накал. Он становится безмолвным свидетелем всей этой подкожной драмы, потому что только перед лицом высшей силы дева может так честно вывалить наружу свою ментальную расчленёнку.

Музыкально этот сакральный стриптиз души идеально вытягивает приглушённое фетровое пианино и мой вокал. Создаётся пугающий эффект присутствия.

Вся эта хабиасовская «драма постели» — история вообще не про дежурное плотское удовольствие и кайф. Это лобовое столкновение человека с собственной виной, маниями и желанием быть услышанной. Проводя параллели с 2026 годом, это как если бы современная девчонка выложила в сеть не отфотошопленный идеальный кадр, а залила видео трясущимися руками без фильтров: «Вот она я, вся разнесённая в щепки, мне страшно до усрачки, но я хочу, чтобы хоть одна живая душа это увидела!». Только у Хабиас этот крик пробил столетний таймлайн и прилетел прямо к нам. Короче, тут нет флирта с Богом. Это про то, как больно и честно бывает, когда ты снимаешь вообще все социальные маски и уповаешь лишь на то, что кто-то — пусть даже Синий Господи — примет тебя в этой первородной наготе.

Макс: Ну всё, мы вышли на финишную прямую, и у нас остался самый последний, финальный гештальт альбома — трек «Это для себя»! Тот самый завершающий манифест, который ставит жирную точку не просто на хабиасовской пластинке, а на всех твоих четырёх поэтических релизах.

Настя, расскажи про этот финальный аккорд. Почему именно эта вещь закрывает весь твой грандиозный архивный ресерч?

Настя: Макс, этот трек — идеальная жирная точка для всего моего масштабного поэтического трипа. После всей этой тектонической, надрывной и эротической бури, которую устроила Хабиас в предыдущих дропах, в финале вдруг включается совершенно иная, кристально чистая, тихая и почти домашняя интонация: «Это для меня падает вечером солнышко…». Весь внешний хаос, паранойя тусовок и экзистенциальный трэш Обводного канала остаются за закрытой дверью, и в сухом остатке со слушателем остаётся лишь маленький, интимный личный момент.

Хабиасовский образ «Солнышко золотым угодником» — это же ни разу не пафосное светило из ура-патриотических агиток или классических од. Оно тёплое, деликатное, опускающееся за горизонт как будто кастомно, специально для одной конкретной девы. А эти «липкие веточки на розовом тонком дереве» — стопроцентный маркер хрупкой, живой и неочищенной красоты. История вообще не про великие, душные смыслы и не про глобальные концепты — это про то, что заземляет и искренне радует тебя прямо здесь и сейчас. Вся фишка релиза схлопывается в манифест «малых радостей»: лирическая героиня умоляет утолить их, потому что наши дни в 2026 году буквально «перерезаны поутру» тектоническими сдвигами истории, и каждый спокойный мирный вечер — это уже величайший космический подарок.

А следом в текст влетает вся накопленная тяжесть: «сгорбленным ребром грехи исповедуя», «вышивала крестики», «обронила косточку». Это концентрированный аудио-документ о том, сколько подсознательного дерьма, боли и травм дева пронесла сквозь свой таймлайн, но при этом умудрилась не растерять девственную способность видеть и чувствовать свет. И финальный катарсис получается не про плакатную победу над злым роком, а про зрелое умение принять обе полярности матрицы: и адскую боль, и этот крошечный вечерний луч.

Именно поэтому трек «Это для себя» так монументально закрывает весь мой архивный ресерч в РНБ. (смеётся) После всех первобытных криков, вокальных дисторшнов и лобовых столкновений с реальностью наступает фаза прозрачной честности: «Да, чуваки, мне было чертовски тяжело, меня разматывало на куски, но я упрямо замечала хорошее». И этот месседж звучит не как капитуляция или слабость, а как высшая манифестация силы — уметь вовремя нажать на паузу в этой безумной гонке, выключить телефон и сказать себе: «Это только для меня».

Макс: Ну и напоследок, Настя, финальный блиц-аккорд для полной синергии. Мы сейчас промчались на сверхзвуке через столетние временные петли — от тектонического надрыва Цветаевой и твоих дачных мелодекламаций до мажорного пост-панка Гаера и эротического кибера Хабиас.

Если схлопнуть весь этот колоссальный четырёхтомный трип в одну фразу: этот дикий забег по чужим и своим стихам — он в итоге помог тебе окончательно собрать твой собственный внутренний пазл, или этот эксперимент просто ещё сильнее расковырял раны и раздвинул границы твоего личного музыкального космоса?

Настя: Ох, Макс, если сводить этот столетний ментальный трип к единому знаменателю, то никакого уютного, причёсанного пазла в финале у меня не сложилось. И слава Богу!

Этот хардкорный забег по текстам Цветаевой, Гаера, Хабиас и моим собственным верлибрам сделал ровно то, что и должен делать тру-арт — он с мясом расковырял все мои старые раны, устроил тотальную деконструкцию эго и до хруста раздвинул пределы личного музыкального космоса. Меня нехило размотало в процессе, но именно через эту боль пришёл главный экзистенциальный задел. Ловлю кристальное понимание, что, как и зачем мне генерировать дальше в полевых условиях. Прошивка обновлена до максималок, шрамы задышали, и этот опыт уже не аннигилировать. В общем, я готова к новому взлёту!

Макс: Аминь, Настя! Это лучший финальный аккорд, который только можно было представить. Горизонты космоса официально взорваны. Спасибо за этот мощнейший и умный трип!

28.06.2026 — 22.07.2026

Петербург — Крым